Poli Sa – Власть денег (страница 26)

Я не обернулась. Не сказала ни слова в ответ. Что я могла сказать? Что его признание снесло мне крышу? Что я не знаю, что делать с этой «измененной системой»? Что я боюсь этой перемены больше, чем любой стабильной, привычной боли?

Я лишь сжала поводок в кулаке так сильно, что кожа на костяшках побелела, и зашагала прочь, почти побежала по еще темной аллее, увлекаемая вперед инерцией бегства. Веспер, не понимая, но послушно засеменил рядом, его когти цокали по асфальту, нарушая давящую тишину.

Я ушла. Оставила на столе недопитый кофе и размазанную коричневую лужицу. Оставила его сидеть в одиночестве в круге света на пустой террасе.

Но его слова Его слова ушли со мной. Они впились в меня, как занозы, глубже любого упрека Ирен, ледянее любого взгляда отца, страшнее любой невысказанной мысли о собственной несостоятельности.

«Не только ваш.»

«Она изменилась.»

Встреча закончилась. Но все, что было до нее - напряжение, маски, иллюзия контроля, даже злость - рассыпалось в прах, сметенное одной честностью. И в новой, непривычной, звенящей тишине, что осталась после, начало медленно, неотвратимо расти что-то новое. Незнакомое. Пугающее.

И, самое ужасное, уже неостановимое.

Глава 10.

Смена подходила к концу, когда Ирен нанесла удар. Не словесный - физический. Липкий, вязкий, оставляющий ощущение гадости под кожей.

Лина тащила ящик с пустыми бутылками в подсобку. Руки заняты, угол обзора закрыт. Ирен «заспешила» мимо, держа в руках липкий, наполовину опустошенный бокал какого-то фруктового коктейля. Это не было столкновение. Это был точный удар локтем в солнечное сплетение - короткий, глухой, выбивающий воздух.

Лина ахнула, споткнулась. Ящик грохнулся на пол, бутылки звякнули, но не разбились. А бокал в руке Ирен «случайно» вывернулся. Липкая, розовая, пахнущая дешевым сиропом и табачной слюной жижа хлынула на Лину сверху вниз. Холодная волна обрушилась на голову, залила лицо, затекла за воротник униформы, насквозь пропитала тонкую синтетическую ткань на груди и животе.

Лина замерла, задыхаясь от удара и отвращения. Сироп стекал по ее щеке, капал с ресниц. Она чувствовала, как липкая сладость смешивается с потом на ее коже.

- Ой, какая неловкость! - голос Ирен прозвучал фальшиво-сочувствующе, но в нем звенело чистое, неподдельное удовольствие. - Вечно ты где-то вертишься под ногами, Ангелина. Неуклюжая.

Она не предложила полотенце. Не извинилась. Она стояла и смотрела. Ее глаза, холодные и блестящие, как стекло, с наслаждением впитывали каждую деталь: как Лина стоит, мокрая и униженная, как по ее подбородку стекает розовая капля, как на полу растекается липкая лужа, в которой отражались неоновые огни и ее собственная, искаженная фигура.

- Прибери за собой, - деловито бросила Ирен, будто констатируя факт. - И смени униформу. Ты пахнешь, как помойка. Неприлично для нашего заведения.

Она развернулась и ушла на каблуках, четко и громко цокая по полу. Ее силуэт растворился в полумраке клуба, оставив после себя только запах дорогих духов, смешанный со вонью испорченного коктейля, и это сочетание было отвратительнее всего.

Лина стояла, не двигаясь. Воздух в легких все еще не выравнивался после удара. Там, куда пришелся локоть Ирен, расходилась тупая, гнетущая боль - не сильная, но унизительная. Унизительнее была эта липкость. Она затекала в самые интимные складки тела, под поясницу, подмышки. Она чувствовала, как ткань платья прилипла к коже мокрыми, холодными пятнами. Как сладкая грязь засохнет коркой на ее руках, в волосах.

Она медленно, как автомат, наклонилась, чтобы собрать бутылки. Пальцы скользили по стеклу, липкому от того же сиропа. Она не плакала. Слезы были бы слишком чистой реакцией на эту грязь. Внутри была только пустота, заполненная острой, тошнотворной гадливостью. И желание содрать с себя кожу вместе с этим липким слоем чужой злобы.

В гардеробной, под ледяной водой крошечной раковины, она пыталась отмыться. Вода смывала сироп, но не ощущение. Оно оставалось - как призрачный налет на коже. Особенно там, на предплечье, где остался синяк от ее хватки на прошлой неделе. Теперь это было двойное клеймо. Физическое - сине-желтое пятно. Моральное - это всепроникающее чувство осквернения. Она натянула свою одежду - шорты, майку, льняную рубашку. Но даже родная ткань на ощупь казалась чужой, будто ее тоже вымазали в той липкой розовой жиже.

Выйдя в переулок, она не смогла вдохнуть полной грудью. Воздух казался таким же спертым и сладковато-гнилым, как и внутри. Она почесывала предплечье, пытаясь стереть память о прикосновении. Не помогало. Ноги понесли ее прочь от этого места сами, куда глаза глядят, лишь бы подальше.

Я шла.

Не шла - бежала, не меняя скорости, прямым, невидящим взглядом пронзая ночную мглу. Цели не было. Была потребность в движении, в том, чтобы сотрясением шагов стряхнуть с себя это липкое ощущение. Воздух в легких был тем же воздухом из переулка - сладковатым и прогорклым. Я чувствовала, как засохший сироп стягивает кожу на лбу, как волосы сбились в жесткие, нечистые пряди. Запах - приторно-фруктовый, с кислинкой забродившего сока и табака - поднимался от ворота моей рубашки при каждом движении. Он был повсюду. Он был во мне.

Город вокруг менялся. Грохочущие артерии проспектов сменились тихими, обшарпанными улочками, где тени были гуще. Я прошла мимо пьяной компании, ревущей матерные песни; одна из них что-то крикнула мне вслед, но слова слились с общим гулом в ушах. Я свернула в двор-колодец, где из распахнутого окна пахло тушеной капустой и ссорой. Зашла в темный скверик, споткнулась о пустую бутылку. Звон стекла заставил меня вздрогнуть - резкий, как щелчок по обнаженным нервам.

Я остановилась, опершись ладонями о холодные перила какого-то моста. Внизу темнела река, унося в своих водах отражения фонарей и городскую грязь.

«Смыло бы,» - мелькнула мысль, быстрая и чуждая. Я отшатнулась от перил, будто обожглась.

Ноги продолжали нести. Они вели меня прочь от воды, прочь от темноты, инстинктивно ища не света, а порядка. Той самой чистоты, что противоположна липкой луже на полу, запаху дешевого парфюма и пота, хаосу чужой злобы. Они помнили дорогу. Мое тело помнило запах дерева и кожи, а не сиропа. Моя психика жаждала того сканирующего, но честного взгляда, который видел не мокрую от гадости униформу, а человека за ней. Даже если этот человек сейчас - всего лишь сосуд для отвращения.

Я стояла, и казалось, будто меня пригвоздили к этому месту тонкими, невидимыми иглами стыда. Теплый свет из-за стекла был как прожектор, высвечивающий каждую пылинку на моей одежде, каждую засохшую каплю той розовой мерзости. Я видела свое отражение в матовом стекле - смутное, искаженное, грязное пятно. Это была не я. Это было что-то, что Ирен слепила и выбросила за порог своего идеального мира.

«Что ты здесь делаешь, дура? - зашипел внутри голос, пропитанный той же липкой горечью, что и мое горло. - Пришла жаловаться? Показывать синяки, как обиженный ребенок? Чтобы он, такой чистый и правильный, посмотрел на тебя с тем же отвращением, что и она?»

Я сглотнула комок, который не желал проходить. Комок стыда. Он был тяжелее ящика с бутылками. Я обхватила себя за плечи, пытаясь сжаться, стать меньше. Может, свет тогда не будет так бить в глаза. Может, дверь перестанет быть таким непреодолимым порогом.

Изнутри донесся сдержанный, негромкий смех. Чей-то приятный баритон что-то сказал. Там была жизнь. Нормальная, упорядоченная, сухая и чистая жизнь. А здесь, снаружи, стояла я - ходячее напоминание о том, что порядок - иллюзия, которую в любой момент можно облить дешевой патокой.

Мои пальцы сами собой потянулись к рукаву, к тому месту, где под тканью пульсировал синяк. Я нажала на него - тупая, ясная боль. Она была реальной. Она была моей. В отличие от этого невыносимого чувства грязи, которое кто-то нанес на меня, как граффити на стену.

Дверь передо мной внезапно ожила. Латунная ручка повернулась, дверь отворилась внутрь, выпуская наружу волну теплого воздуха, насыщенного ароматами - выдержанного дерева, кожи, подгорелого сахара с кофе и чего-то неуловимого, строгого. Это был его запах. Запах контроля.

На пороге оказалась пара - мужчина в дорогом пальто и женщина, поправляющая шелковый шарф. Они выглядели ухоженными, довольными, чистыми. Их взгляды скользнули по мне, задержались на секунду. В глазах женщины мелькнуло что-то вроде легкого опасения, будто она увидела что-то заразное. Они поспешили прочь, их смех растворился в ночи.

А дверь осталась приоткрытой. Приглашая. Или подставляя ловушку.

Внутри я увидела кусочек зала. Пустые столики, прибранные к концу дня. И в глубине, за длинной, полированной до блеска стойкой, силуэт. Высокий, широкоплечий, склонившийся над чем-то. Он не видел меня. Он был в своем мире, где все лежало на своих местах.

Мое сердце - этот предательский, глупый орган, забился чаще. Не от страха. От чего-то другого. От жгучего, унизительного желания. Желания, чтобы этот человек, этот воплощенный порядок, посмотрел на меня. Даже если его взгляд будет скальпелем. Даже если он увидит только грязь. Мне нужно было, чтобы хоть кто-то увидел это - реальность моего падения, а не фальшивую картинку, которую Ирен и отец считали «правдой».