Poli Sa – Власть денег (страница 11)

- Вас это шокирует? - спросил он, делая еще один глоток кофе. - Стандартная процедура, чтобы понять, с кем имеешь дело и кому сообщить что вы в порядке. Ваш отец - известный человек в бизнесе. Сопоставить фамилию несложно.

Его тон был ровным, объясняющим. Без намека на осуждение или одобрение. Просто факт.

- Тогда вы еще знаете где я живу, - попыталась я парировать, все еще не дотрагиваясь до еды. - Можете просто сказать адрес. Я вызову такси и не отниму у вас времени.

- В ваших вещах не было документов с адресом, - ответил он, снова принявшись за завтрак. - А звонить вашему работодателю и по совместительству - отцу, чтобы его выяснить, я счел преждевременным. Мой путь лежит через центр. Это логично и эффективно. Ешьте. Холодная яичница невкусная.

«Логично и эффективно». Эти два слова, казалось, были девизом всей его жизни. В них сквозил такой же абсолютный контроль, как в стерильной чистоте его спальни. И он не знал, где я живу. Эта мысль принесла странное, мимолетное облегчение.

Я сдалась и взяла вилку. Еда оказалась идеальной - простой, качественной, без изысков. Но каждый кусок вставал в горле комом. Мне нужно было больше. Больше фактов. Больше понимания.

- Тимофей, - начала я, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально, как его. - Что вчера произошло? Как я оказалась у вас?

Он отпил кофе, поставил кружку.

- Вы потеряли сознание в моем заведении. «Городская легенда». Бармен вызвал меня. Было поздно, вы были в неадекватном состоянии. Оставить вас одну или вызвать такси в таком виде я счел неразумным. Поэтому вас привезли сюда.

Каждое слово было как кирпич, аккуратно уложенный в стену. Стена ответа, за которой не было ничего, кроме еще большего количества вопросов.

- А моя одежда? - не унималась я, чувствуя, как жар стыда снова подступает к щекам.

- Она была в неудовлетворительном состоянии, - ответил он, и в его тоне впервые промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее легкое неудовольствие? - Я ее постирали. Это базовое правило гигиены.

«Базовое правило гигиены». Как будто я была загрязненным предметом, который нужно было привести в порядок перед возвращением владельцу.

Я отложила вилку. Аппетит пропал окончательно. Его холодная, фактологическая версия событий не сходилась с моим внутренним хаосом. В ней не было паники, стыда, этого леденящего чувства уязвимости.

- А почему - я сглотнула, заставляя себя договорить, - я проснулась одна? В вашей постели. Без одежды.

Он наконец отложил свой нож и вилку, сложив руки перед собой на столе. Его взгляд стал еще более пристальным, оценивающим. Казалось, он взвешивал, сколько информации мне требуется для прекращения допроса.

- Вы были не в состоянии самостоятельно передвигаться, - сказал он медленно, отчеканивая каждое слово. - Гостевой комнаты в этом доме нет. Альтернатив было две: оставить вас на диване в гостиной или обеспечить более комфортные условия. Более комфортные условия подразумевают кровать. Спать в уличной одежде, по моим наблюдениям, негигиенично и некомфортно. Решение было логичным.

«Логичным». Это слово сводило меня с ума. В его логике не было места смущению, неловкости, страху. Была лишь последовательность рациональных действий, словно он имел дело не с человеком, а со сломанным прибором, который нужно было временно разместить в чистой зоне.

Я смотрела на него, на его бесстрастное лицо, и чувствовала, как гнев начинает пробиваться сквозь страх. Он все объяснил. Все упаковал в аккуратные, неопровержимые формулировки. И теперь ждал, когда я приму его логику и замолчу.

- Ладно, - сказала я, и мой голос прозвучал резко, нарушая вымученную нейтральность. - И мы переспали?

Слова повисли в стерильном воздухе кухни, грубые и неуместные, как мазок грязи на чистом стекле. Я сама услышала, как они прозвучали - не как вопрос, а как обвинение. Или, что было еще хуже, как мольба о подтверждении кошмара.

Тимофей на секунду замер. Его пальцы, лежавшие рядом с кружкой, даже не дрогнули. Он медленно поднял на меня взгляд. В его темных глазах не было вспышки гнева, смущения или даже удивления. Был лишь холодный, аналитический интерес, будто он изучал неожиданную переменную в уравнении.

- А это имеет значение? - спросил он ровным, почти бесцветным тоном.

Вопрос ударил, как пощечина. Он не отказывался, не подтверждал. Он ставил под сомнение саму суть моего вопроса. Как будто спрашивал, имеет ли значение цвет стен в операционной для пациента под наркозом. Его спокойствие было оскорбительным. Оно стирало весь мой стыд, всю панику, сводя их к абсурдной, истеричной помехе.

И от этой холодной, всеотрицающей логики во мне что-то сорвалось с цепи. Все, что копилось с момента пробуждения в чужой постели: страх, беспомощность, злость на себя, дикая тревога за Веспера - вырвалось наружу одним яростным, необдуманным выкриком.

- Ну, знаете, хотелось бы запомнить свой первый секс!

Тишина.

Она обрушилась после моих слов мгновенно, густая и абсолютная. Даже собака перестала следить за мной глазами, будто застыла от неловкости. В ушах зазвенело. Я сидела, ощущая, как жар от стыда заливает мне лицо, шею, грудь. Я сожгла последний мост. Выложила на этот безупречный, полированный стол свою самую уязвимую, постыдную тайну. И сделала это так глупо, так по-детски крикливо, что хотелось провалиться сквозь пол.

Он не моргнул.

Его лицо оставалось каменной маской. Но я поймала в его взгляде едва заметное изменение. Не эмоцию. Скорее перерасчет. Быстрый, почти невидимый процесс переоценки данных. Он снова пробежал глазами по мне - теперь уже не как по неопознанному объекту, а как по конкретному, четко классифицированному типу проблемы. «Девственница. Эмоционально нестабильна. Склонна к истеричным заявлениям».

И этот безмолвный ярлык, который я сама себе повесила, был в тысячу раз унизительнее любого признания.

Он отвел взгляд, посмотрел на часы на запястье - точные, дорогие, с черным циферблатом. Потом медленно, не торопясь, допил свой кофе. Поставил кружку на стол с тихим, финальным стуком.

- Доедайте, - сказал он, и его голос был прежним - ровным, лишенным каких-либо оттенков. Он встал, отодвинув стул. - Через пять минут выезжаем.

Он не стал комментировать мой взрыв. Не попытался успокоить или, наоборот, уколоть. Он просто архивировал инцидент. Поставил галочку: «эмоциональная вспышка, причина установлена, влияние на план минимально». И перешел к следующему пункту.

Я сидела, сжимая вилку в онемевших пальцах, не в силах пошевелиться, пока он относил свою тарелку к раковине и бесшумно ставил ее внутрь. Его спина, широкая и прямая в серой рубашке, была для меня сейчас стеной. Непреодолимой и абсолютно равнодушной.

Он знал. Теперь он знал ВСЕ. И самое страшное было в том, что ему, кажется, было абсолютно все равно.

Я заставила себя поднять вилку и проглотить еще несколько кусков. Еда была безвкусной, словно ватной. Но это было действие. Знак того, что я все еще могу что-то контролировать, даже если это всего лишь механическое жевание. Я выпила остатки воды из своего стакана, чувствуя, как холодная жидкость стекает по пересохшему горлу.

«Он знает. И ему все равно».

Эта мысль крутилась в голове настойчивым, болезненным ритмом. Это было хуже, чем насмешка или осуждение. Это была полная незначимость. Моя паника, мой стыд, моя самая сокровенная тайна - все это было для него лишь шумом, помехой в графике, которую нужно было переждать, пока я не закончу есть.

***

Он подошел к шкафу, достал ключи - простую связку с двумя-тремя брелоками. Звук был мягким, но отчетливым в тишине.

- Вам нужно заглянуть домой перед работой? - спросил он, наконец повернувшись ко мне. В его тоне не было ни капли любопытства, только уточнение логистики.

Вопрос застал меня врасплох. В нем была простая, бытовая забота, которая так контрастировала со всем, что было до этого. И от этого она казалась еще более чужой.

- Да, - выдохнула я, опуская взгляд. - Мне нужно выгулять собаку.

- Понятно, - кивнул он, как будто получил ожидаемый ответ. - Тогда поедем сразу к вам. У вас есть полчаса. Этого хватит?

Это был не вопрос. Это была констатация возможного. Он уже рассчитал время пути, вероятную продолжительность выгула и, наверное, даже то, с какой скоростью я буду идти с собакой.

- Хватит, - пробормотала я, вставая. Мои ноги немного дрожали, но я сделала шаг от стола.

Он наблюдал за мной тем же оценивающим взглядом, проверяя, готова ли я к перемещению. Потом коротко кивнул и двинулся к выходу из кухни, в сторону прихожей. Я последовала за ним, чувствуя, как взгляд собаки провожает меня с своего лежака.

В прихожей царил тот же порядок. На полке у зеркала лежала моя сумка. Рядом - его темная куртка. Он наклонился, чтобы надеть ботинки, и я невольно отметила, как легко он это делает, без единого лишнего движения.

Я надела свои кеды, почувствовав под ногами знакомую, стертую подошву. Это маленькое ощущение нормальности было глотком воздуха. Я поправила сумку на плече, поймав в зеркале свое отражение - бледное, с огромными глазами, но уже одетое в свою кожу. Филин на руке выглядывал из-под рукава, молчаливый и твердый.

Тимофей открыл входную дверь. Свет пасмурного дня, холодный и рассеянный, упал на порог.

- Проходите, - сказал он, пропуская меня вперед.