Poli Sa – Власть денег (страница 1)

Poli Sa

Власть денег

Глава 1.

Дверь передо мной - не просто дверь. Это массивный кусок черного стекла, отполированный до зеркального блеска, настолько тяжелый, что его движение всегда сопровождается глухим, подавляющим гулом. «Ночь 2.0.» еще спит. Спит, притворяясь невинной.

Я стою перед этим порогом, задерживая дыхание. В зеркальной поверхности черного стекла искажается мое отражение. Я - растянутая, изогнутая тень в джинсах и льняной рубашке, с рюкзаком за плечом. Рукав закатан ровно настолько, чтобы уловить лишь начало темных линий на предплечье - коготь или изгиб пера. Этого намека достаточно, чтобы я вспомнила о своем филине, спрятанном под тканью. О своей метке. Мое лицо - бледное пятно с темными впадинами вместо глаз. Именно так меня здесь и видят. Пустое место, которое нужно заполнить предписанным содержанием.

«Зачем я здесь?»

Этот вопрос проносится в голове каждый раз, как ритуал. Ответ всегда один и тот же, и он приземлен, как удар о бетон. Деньги. Отец платит больше, чем любой другой бар в городе. А мне нужны эти деньги, чтобы не зависеть от него окончательно. Парадокс: чтобы быть свободной от него, я должна приходить в его владения и подчиняться его правилам. Или правилам Ирен. Это уже не важно. Они давно стали единым целым в моей голове - безликая сила, давящая сверху.

Я теряю точку опоры. Нет, вру. Я потеряла ее в тот день, когда мамы не стало, а папа начал чесать бороду, думая, как лучше упаковать нашу жизнь в аккуратные, дорогие конверты. Этот клуб - не работа. Это та самая грань, которую я переступаю. Грань между Линой, которая может дышать, и Ангелиной, которая должна улыбаться, молчать и демонстрировать. Сейчас, в эту секунду, я стою на лезвии. Шаг вперед - и лезвие вонзится в подошву, начнется медленное, восьмичасовое кровотечение души.

Я делаю глубокий вдох. Воздух пахнет холодным камнем, дорогим парфюмом из системы кондиционирования и едва уловимым, въевшимся в стены запахом вчерашнего алкоголя и отчаяния. Это запах иллюзии. Иллюзии веселья, иллюзии выбора, иллюзии контроля.

Моя рука сама тянется к тяжелой ручке. Холодный металл обжигает ладонь. Я толкаю дверь.

Переступила порог.

Грань - позади.

Гардеробная пахнет пылью, дешевым освежителем воздуха, смешанным с запахом нагретого на улице асфальта, который пробивается сквозь вентиляцию. Это не запах, а ощущение - липкое, обволакивающее, как влажная салфетка. Я щелкаю выключателем, и под мерцающим светом люминесцентной лампы просыпаются ряды пустых вешалок и серые шкафчики. Мой - в самом углу.

Я сбрасываю рюкзак на скамью. Звук громкий, почти вызывающий в этой тишине. Воздух в помещении тяжелый, спертый, но после уличной духоты он кажется ледяным. Первой снимаю легкую льняную рубашку, накинутую поверх майки. Движение привычное, резкое, будто хочу стряхнуть с себя вечерний зной и липкое предвкушение смены. Ткань, пропахшая городом и солнцем, скользит по коже.

И в прохладном, застоявшемся воздухе гардеробной оживает мой филин.

Рубашка соскользнула, и теперь он здесь во всей своей полноте, от клюва, начинающегося у ключицы, до острых когтей, впивающихся в самое запястье. Черные и серые тени, белые перья-вспышки. Он не красуется, не кричит. Он просто есть - часть ландшафта моей кожи, мой тайный страж и молчаливый свидетель. На его перьях еще будто застыло тепло ушедшего дня. Я иногда ловлю себя на том, что глажу его крыло большим пальцем, когда нервничаю. Сейчас я этого не делаю. Сейчас я должна его спрятать.

На вешалке в шкафчике уже ждет «форма». Тактильно - это кошмар. Не просто ткань. Это что-то скользкое, синтетическое, холодное даже в такую жару. Черное, короткое, приталенное до неприличия платье. Его называют коктейльным. Я называю его пластиковым чехлом - оно должно отталкивать атмосферу клуба, не впитывая пот и взгляды, сделав меня не человеком, а глянцевым предметом интерьера, функциональным и холодным.

Я сжимаю его в кулаке. Материя отвратительно поддается, не мнется, как бы сопротивляясь даже перед надеванием. Сначала ноги. Ткань, холодная и чуждая, скользит по бедрам, покрытым легкой испариной после улицы. Контраст заставляет вздрогнуть. Потом я просовываю руки, и в этот момент совершаю предательство: филин исчезает. Его поглощает черная синтетика, не пропускающая воздух. Последнее, что скрывается, - острый коготь на запястье.

Я застегиваю почти невидимую молнию на боку. Она впивается в ребра, обозначая границы, которые нельзя переступать. Глубокий вырез спереди и почти полностью открытая спина - это не про соблазн. Это про демонстрацию. Про то, что ты выставлен на обозрение и оценку, лишен даже этой минимальной, душной ткани-щита. Под платьем кожа сразу начинает преть.

Подхожу к большому, потрескавшемуся зеркалу на стене. Отражение, которое смотрит на меня, - не мое. Это Ангелина. Та, которой я должна быть здесь. Черное платье обтягивает каждую линию, каждую кривую, оно не оставляет места для воображения, только для констатации факта. Я вижу идеальную, подтянутую талию, которую так любит комментировать Ирен. Вижу открытые плечи и спину, которые кажутся голыми, липкими и уязвимыми. Летний загар резко контрастирует с черной тканью, делая меня еще более заметной, мишенью. Вижу лицо - все то же, но теперь оно обрамлено этой тканью, как картину дурного вкуса - глянцевой, душной рамой.

Я чувствую обнаженность. Не ту, интимную, а публичную, выставочную. Как будто с меня содрали защитный слой, оставив кожу напрямую контактировать с чужими взглядами. Под этой непроницаемой тканью бьется мое сердце, дышат легкие, живет филин, но все это не имеет значения. Важно только то, что видно и что можно оценить. Отец, наверное, считает это «правильным образом для сезона». Строгим, дорогим, провокационным ровно настолько, чтобы привлекать состоятельную публику. Ирен же видит в этом униформу служанки, которую она может критиковать, поправляя несуществующую складку на моем бедре, чувствуя под пальцами влажную от жары кожу.

Я вдыхаю, и платье еще туже облегает грудь, затрудняя дыхание. Выдыхаю - оно не отступает. Это пластиковый пакет, но чужой, враждебный. Мое тело под ним напрягается, готовясь к восьмичасовой осаде в духоте танцпола. Единственное, что я могу сделать, - это отвести взгляд от зеркала.

Я поворачиваюсь к шкафчику, чтобы достать туфли. Высокий, тонкий каблук - оружие, которое больно бьет в первую очередь по тебе, кто его носит, особенно по разогретым за день ногам. Мысль ясна и горька:

«Сбросить бы эту кожу. Разрезать и выбросить в самый дальний угол.»

Но я не выбрасываю. Я надеваю туфли. Ремешки, теплые от воздуха в шкафчике, впиваются в щиколотки. Щелчок застежки звучит как щелчок взведенного курка. Я готова. Вернее, готова Ангелина. Лина остается здесь, в душной гардеробной, запертой в шкафчике вместе с льняной рубашкой, майкой и шортами.

Я выталкиваю дверь гардеробной в зал, и на меня обрушивается тишина. Не мирная, а напряженная, как струна перед щипком. «Ночь 2.0.» в ожидании - это совершенно иное пространство. Без музыки, без людей, без мигающего неона. Мерцает только дежурная подсветка, выхватывая из полумрака полированные поверхности столов, глянцевый пол и пустую барную стойку, похожую на длинную черную гробницу. Воздух уже очищен, но в нем все еще висит призрак вчерашнего вечера - сладковатый, приторный, как запах увядших цветов.

Я делаю несколько шагов, и каблуки отдаются гулким, одиноким эхом в пустоте. Это звук моего вторжения. Именно в этот момент я замечаю их.

Они стоят у края танцпола, возле одной из колонн с обвитыми светодиодной лентой основаниями. Арсений и Рина. Не вместе, нет. Но в этой пустоте расстояние в два метра между ними кажется намеренным, интимным. Сеня, как всегда, чуть развалившись, опирается бедром о колонну, скрестив руки на груди. Он в черной футболке и черных брюках - его стандартная униформа повелителя бара. Но сегодня поверх футболки - подтяжки. Не те скучные, деловые, а ярко-лимонные, с мелкими темно-синими совами. Они кричаще выделяются в полумраке, как нелепый и дерзкий протест против всей этой глянцевой серьезности. Рина стоит прямо, в своем безупречном деловом платье цвета хаки, с планшетом в руках. Она что-то говорит, не глядя на него, устремив взгляд куда-то в дальний угол зала.

Но мое внимание ловит не их слова, которые я не слышу, а язык их тел.

Арсений не смотрит на Рину. Он смотрит на нее. Его взгляд, обычно беспечный и насмешливый, сейчас сфокусирован, оценивающий. Он скользит по линии ее плеча, по напряженной спине, по руке, держащей планшет. Это не взгляд подчиненного на начальницу. Это взгляд мужчины, который замечает женщину. Он чуть наклонился к ней, не сокращая дистанцию, но как бы создавая невидимое поле внимания вокруг нее. Его поза хоть и расслаблена, но в ней есть готовность. Готовность к чему? К шутке? К брошенной колкости? К тому, чтобы перехватить этот планшет? Желтые лямки подтяжек туго натянуты по его груди, подчеркивая это напряжение, это наклоненное вперед положение.

Рина же - статуя. Она дает считывать этот сигнал, но не отвечает на него. Ее профиль резок, подбородок слегка приподнят. Она слушает его или делает вид? Ее пальцы чуть крепче сжимают планшет. Это единственная утечка информации. Может, это раздражение? А может, что-то другое? Взгляд ее скользнул в его сторону на долю секунды - быстрее, чем моргание, - проскочил по этим дурацким совам на его груди, и тут же вернулся к точке осмотра. Это был не рабочий взгляд. Это был щелчок затвора: зафиксировать, оценить, отложить.