Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 8)

— Она ожеребилась ночью, так тихо, что никто не слышал, — сказал отец негромко и обнял меня за плечи. — Возможно, он родился мертвым, я не знаю.

— Бедная Кокетка, — прошептала я и уткнулась лицом ему в грудь.

— Сама она здорова, — произнес он, успокаивая меня. — С ней все в порядке.

Но как это возможно? Я не понимала. Жеребенок погиб. Ужасные муравьи не тронули больше никого, только сожрали это несчастное, маленькое, беспомощное существо — и всё? Растворились в темноте? Но почему? Почему? Я все время задавала себе мысленно этот вопрос, хотя прекрасно знала, что никто не может мне на него ответить. Ответа не было.

На следующее утро ни о каких занятиях не могло быть и речи — я убежала из дома. По узкой извилистой тропке я мчалась вниз по холму, не оглядываясь, в деревню, где жил Киби и его семья. Когда я наконец достигла цели, я задыхалась, босые ноги были избиты и полны шипов терновника. Но я сразу почувствовала облегчение, оказавшись здесь. Так всегда бывало. Даже когда я была маленькой и едва дотягивалась до щеколды, чтобы открыть калитку.

Колючий кустарник, оплетавший забор, вырос высоким — за ним легко можно было спрятать взрослого быка, так что и рогов не увидишь. Ощерившиеся колючками заросли оберегали от опасных «гостей». За ними ютились низенькие хижины, над огнем попыхивали котелки с едой. За таким забором спокойно пасся породистый скот, разгуливали длинношерстные козлы, свободно играли дети. Захлопнув калитку, я сразу увидела шеренгу молодых воинов-тотос. Они упражнялись с луком и стрелами — опустившись на колено, старательно пытались точно попасть в два связанных листочка, колыхавшихся на ветру. Киби, конечно, находился в центре. Он сразу заметил меня, бросив в мою сторону быстрый взгляд, — в ярких черных глазах мелькнуло любопытство. Однако он старательно делал вид, что занят упражнением, пока я не подошла ближе.

Большинство воинов успешно справлялись с заданием — цель все время оставалась на месте, так что поразить ее не составляло труда. Стрелы были сделаны из оструганных веточек с заостренными концами — они, достигнув мишени, буквально впивались в нее. Я наблюдала за тренировкой воинов, в сотый раз жалея о том, что я не родилась в племени кипсигов. О нет, конечно, не одной из этих занудных девчонок, вечно нагруженных корзинами с водой и съестными припасами, с их скучнейшими занятиями — приготовлением пищи и выхаживанием детишек. Женщины в племени обычно выполняли всю самую грязную, тяжелую работу — они ткали, выкорчевывали кустарник, вспахивали поле. Также в их обязанности входило заботиться о домашних животных, кормить их и поить. В то время как мужчины-воины либо охотились, либо готовились к охоте — смазывали жиром ноги и руки, выщипывали волоски с груди особым пинцетом. У каждого был свой и хранился в кожаном мешочке, привязанном на шее.

Моя фантазия рисовала мне захватывающую картину. Вот так же однажды эти воины бестрепетно опустятся на колено и натянут тетиву лука, когда перед ними окажется уже не игрушечная мишень, а настоящий хищник — лев, дикий кабан, леопард. Или хотя бы антилопа стенбок. О как мне хотелось оказаться с ними в этот момент!

Когда все юнцы освоили первый уровень, задание осложнилось. Один из старших воинов взял другую мишень — тоже скрученную из листьев, но меньшего размера — и, наклонившись, держал ее на весу. Стрелы полетели градом — некоторые достигли цели, но большинство промазало. Неудачники подвергались насмешкам, но никто не бросил состязание. Юнцы снова и снова пытались поразить цель в воздухе. Они использовали все стрелы, пока каждый будущий воин не добился успеха. И только после этого соревнования прекратились. Усталый, но довольный, уж он-то точно не промахнулся, Киби подошел ко мне и сел рядом. Я рассказала ему о жеребенке. Он слушал молча, изогнутый лук в его руке слегка покачивался. Одну из стрел он воткнул в землю. Выслушав, сказал мрачно:

— Сиафу — это все равно что мор, проклятие. Наказание свыше.

— Но за что?! — воскликнула я. — Ради всего святого, за что?!

— Ну, нам знать не дано. — Он слегка пожал плечами.

— Но почему, скажи мне?

Я посмотрела ему прямо в глаза и проглотила вставший в горле комок. Слезы душили меня, но я не могла позволить себе зарыдать здесь. Только не здесь, только не перед Киби. Я была рада, что смогла сдержаться. Беспомощность, бессилие, растерянность — в племени презирали за это. Слезы только отнимают силы, я знала это. Я встала, расправила плечи и попросила Киби дать мне его лук — я тоже хотела попасть в цель. Или хотя бы попробовать.

Когда миссис О прибыла в наш дом, отец сказал мне, что она будет домохозяйкой. Но с первого же дня она вела себя так, как будто была его женой и моей матерью. По любому поводу высказывала свое мнение, особенно же раздражало ее мое упрямство. Борьба, продолжавшаяся между нами несколько месяцев, закончилась в мою пользу — миссис О утомилась воспитывать меня. И отец объявил, что собирается пригласить гувернантку из города.

— Эмме не по силам заставить тебя учиться, — сказал он недовольно, — а это несправедливо с твоей стороны.

— Но мне не нужна гувернантка, — запротестовала я, чувствуя, как у меня покалывают кончики ушей от гнева. — Я обещаю, я буду делать уроки.

— Уже поздно. Все устроено! — отрезал отец. — И тебе это только на пользу. Вот увидишь.

О, это было испытанием! Сначала мне нашли ужасную женщину по имени мисс Лемей, но когда однажды вечером в ее постели случайно обнаружилась дохлая черная мамба пришлось искать другую. Три гувернантки сбежали от меня, и еще несколько преподавателей отказались от работы прежде, чем отец понял, что его идея провалилась. Когда за последним наставником закрылись ворота, еще некоторое время жизнь моя казалась безоблачной — больше учителей не появлялось, никто о них не говорил. В глубине души я торжествовала и даже гордилась собой, тем, что так замечательно отстояла свои права. Но не тут-то было. Вскоре после моего дня рождения отец пригласил меня проехаться с ним в Найроби — вдвоем, без миссис О. Я с радостью согласилась, так как единственной альтернативой было остаться с ней дома. Мы поехали на поезде. Отец собирался уладить кое-какие дела с банком. Покончив с ними, мы поехали навестить давнего приятеля отца Джима. Он жил на ранчо в Кикуйи. Мы ехали верхом. Я распевала песни воинов масаи: «Twendi, twendi. Ku pigano»[7]. Когда я устала от собственного голоса, я попросила отца рассказать мне какую-нибудь историю. Вообще обычно он был замкнутый — слова не вытянешь, но становился другим, когда ехал верхом. Тут он был не прочь и поговорить. Иногда он пересказы — вал мне древнегреческие мифы, которые помнил еще со времен обучения в Итоне, — о героях и титанах и о всевозможных богах. При этом намеренно пугал описаниями подземного царства. В другой раз рассказывал о вековой борьбе племен масаи и кикуйю, о жестоких поединках, хитрости и коварстве, о ночных пиршествах с жертвоприношениями. А иногда просто о том, как охотиться и не попасться в когти зверю. Чтобы застрелить разъяренного слона, надо точно попасть ему в лоб между глаз. Иначе, если ты промахнешься, у тебя уже не будет шанса на второй выстрел. Если не повезет и натолкнешься на африканскую гадюку, ни в коем случае нельзя делать резких движений. Надо отступать малюсенькими шажками и ни в коем случае не поддаваться панике. Ну а что касается смертоносной черной мамбы — тут надо бежать без оглядки. Человеку по силам опередить мамбу, но пережить схватку с ней — это исключено. В тот день, когда мы направлялись со станции Кабет на ранчо, отец начал говорить о львах.

— Природного ума у них побольше, чем у некоторых людей, — сказал он значительно и сдвинул на затылок широкополую шляпу.

Обычно для поездок верхом он одевался по-военному: светлая рубашка из хлопка, бриджи песочного цвета, высокие ботинки. В прошлом лощеные и блестящие, предназначенные для прогулок верхом среди лужаек где-нибудь в Британии, теперь они поблекли и потрескались под слоем красной пыли.

— Лев тоже намного смелее и решительнее человека, и он всегда точно знает свою цель, — говорил отец с увлечением. — Он будет сражаться за то, что принадлежит ему, до конца, с любым противником, даже если тот превосходит его силой и размерами. И если этот противник хоть на каплю струсит, все — он мертвец.

Я слушала отца как завороженная. Мне хотелось, чтобы он говорил и говорил, без конца. Мне казалось, что если я буду знать все, что знает он, однажды я стану такой, как он.

— А что если два равных по силе льва сойдутся в схватке за территорию или за самку? — спросила я, затаив дыхание.

— О, они будут наблюдать друг за другом, примериваться, дожидаться удобного случая. Лев всегда более осторожен, когда он видит перед собой равного соперника, но и в этом случае он не повернет назад. Он не знает, что такое страх. Во всяком случае, как мы это понимаем. Он делает то, что ему повелевает его природа, и только так.

— Интересно, а тот лев, который живет у Элкингтона, тоже такой? — спросил неожиданно наш грум Бишон Сингх, индус по происхождению. Он и Кимутаи, помощник отца, ехали с нами, чтобы присмотреть за лошадьми.

— О, этот зверь меня беспокоит, — откликнулся отец. — Я скажу честно. Не дело держать дикого зверя в таких условиях. Это против его природы.