Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 7)

— Рада наконец-то познакомиться с тобой, — произнесла она, быстро окинув меня взглядом с ног до головы.

«Наконец-то?!» — От изумления мой рот сам собой раскрылся, и так я и стояла, онемев, наверное, минуту.

Когда мы вошли в дом, миссис Орчардсон сразу начала все тщательно осматривать. Она расхаживала по дому, уперев руки в бока. Хотя внутри все было устроено просто, дом наш производил впечатление: он давно уже не напоминал ту хижину, с которой когда-то все начиналось. Но миссис Орчардсон явно интересовало не это. Паутина на окнах, покрытая толстым слоем сажи печь. Скатерть на столе, которая не менялась с тех пор, как уехала мать. Небольшой угольный кулер, в котором мы хранили масло и молоко. Из него пахло так, словно пруд выкачали, и остался только на на дне. Стены дома были завешаны и заставлены охотничьими трофеями — шкурами львов и леопардов, кривыми рогами антилоп куду, и здесь можно было увидеть особый предмет гордости — огромное яйцо страуса величиной с человеческий череп. Ничего особо красивого и элегантного не было и в помине. Но мы как-то обходились без затей.

— Миссис Орчардсон согласилась вести у нас хозяйство, — сообщил отец, когда гостья наконец все обошла и, вздохнув, сняла перчатки. — Она будет жить в основном доме. Здесь есть для нее комната.

— А… — сказала я неопределенно. У меня было такое чувство, как будто меня ударили водосточной трубой по голове.

Спальная комната действительно имелась, но она была заставлена бесчисленными коробками с консервами, флягами с керосином, а также кучей прочих вещей, на которые мы просто не обращали внимания. На самом деле никакая домоправительница нам не нужна, это было очевидно. А если приедут гости, где они будут ночевать, если эта леди, которая вовсе не гость, здесь все поменяет по-своему?

— Я полагаю, тебе лучше пойти на конюшню, пока мы все здесь устроим, — сказал мне отец, и тон его не предполагал возражений.

— Что ж, отлично, — заметила миссис Орчардсон. — Я приготовлю чай.

Я шла по двору и просто разрывалась от гнева — мне даже казалось, что от меня валит дым В этот момент весь мир сконцентрировался для меня в одной досадной точке: кто такая эта миссис Орчардсон и для чего она приехала. Когда я вернулась через час, я увидела, что миссис Орчардсон уже переоделась, — теперь на ней была простая юбка и блузка с воротником-стойкой. Поверх юбки был повязан белый передник, рукава блузки закатаны до локтя. Миссис Орчардсон наливала отцу чай в чашку — чайник дымился у нее в руке. Когда она наклонилась, локон шелковистых волос выбился из прически и упал на лоб. Отец сидел на стуле, по привычке положив ноги на низкий стол. Лицо его выражало непринужденность — он явно не чувствовал никакого смущения. Хлопая глазами, я смотрела то на одного, то на другого. Не прошло и часа, а она уже заполнила собой всю комнату — всем завладела и все переделала по-своему. Чайник теперь был ее. Пятна со скатерти исчезли — она их старательно отчистила. Паутина из углов тоже исчезла — и, надо полагать, больше уже не появится. Миссис Орчардсон явно была настроена решительно и не собиралась церемониться. Вряд ли что-то могло укрыться от ее зоркого взгляда.

— Ты можешь называть ее миссис О, — сообщил отец, заметив мою растерянность. В последующие дни миссис О была занята тем, что, выгрузив содержимое своих огромных чемоданов, заполняла их вещами из нашего дома, которые казались ей лишними. Пыльные охотничьи трофеи, какие-то случайные побрякушки, вещи моей матери, оставшиеся после ее отъезда. Все это называлось «провести генеральную уборку». Вообще «генеральная уборка» — это было ее любимое выражение. Она обожала порядок, была просто помешана на мыле и чистящих средствах. Весь день был у нее строго расписан по часам. А утром полагалось читать книги.

— Мне надо выезжать лошадей! — пыталась возразить я, уверенная, что отец меня поддержит.

— Там пока прекрасно справятся без тебя, не так ли? — невозмутимо ответила миссис О. Отец же, к моему изумлению, смущенно кашлянул и быстро вышел из дома.

Всего за неделю миссис О убедила отца, что мне необходимо носить туфли, а спустя еще несколько недель меня заставили снять масайскую шуку и обрядили в чопорное английское платье, а в волосы заплели ленточки. При этом было строго заявлено, что есть руками больше недозволительно, надо приучаться к столовым приборам, С этих пор запрещалось убивать при помощи рунгу[6] любую живность — змей, птиц, кротов и мошек. Мне больше не разрешали ходить на ужин в семью Киби и охотиться с арапом Майной на леопардов и бородавочников. Теперь я должна была посвятить все свое время образованию и изучению литературного английского. Я пыталась протестовать и побежала к отцу, требуя, чтобы меня оставили в покое. Тот только покачал головой.

— Я долго позволял тебе делать все, что ты хочешь, — сказал он строго. — Теперь — всё. Это только тебе на пользу.

О да! Он позволял мне быть свободной, бегать, сколько я хочу, и это была чудесная жизнь! Теперь же ограничения, введенные миссис О, покончили с ней навсегда. Никогда ничего подобного больше не будет…

— Ну, пожалуйста…

В какой-то момент я почувствовала, что сейчас зарыдаю, но быстро остановила себя — это было не в моих правилах. Я никогда не ныла и не жаловалась. К тому же отец явно не был склонен уступать, и мне не стоило на него рассчитывать. Рассчитывать я могла только на себя, и я настроилась на борьбу. Я покажу этой миссис О, что я ей не какая-нибудь паутина в углу, с которой можно легко расправиться. Я — серьезный противник, и ей придется со мной считаться. Я решила: я буду наблюдать за ней, как за хищником на охоте. Я изучу все ее «повадки» — привычки и склонности, отыщу все ее слабые места. Я буду преследовать ее на каждом шагу, пока не пойму, как победить ее и вернуть мою прежнюю жизнь, — за это я была готова заплатить любую цену.

Глава 5

Тем временем приближался день, когда моя Кокетка должна была принести потомство. Она стала круглая как бочка, и можно было заметить, как внутри ее шевелится маленькое существо и старается вытянуть длинные непослушные ножки. Кокетка выглядела усталой, ее блестящая шкура померкла — жеребенок забирал много сил. Когда я подходила к кобыле с пучком люцерны, она едва шевелила губами, слегка откусывала часть и отворачивалась. Я не ждала, что жеребенок появится скоро. Мысли о нем служили мне утешением, пока я сидела за столом и зубрила ненавистную латынь, в узких, сжимающих пальцы туфлях.

Но однажды ночью сквозь сон я вдруг почувствовала, что Буллер, лежавший, по обыкновению, рядом со мной, резко вскочил. Я тоже встала, прислушалась. Из своей хижины я могла слышать, как суетятся и кричат грумы снаружи. До меня донесся голос отца — он тоже проснулся. В его голосе я уловила тревожные нотки. Я быстро оделась — все мои мысли были только о Кокетке. Неужели случилось что-то непредвиденное? Неужели жеребенок родился на двадцать дней раньше? Это означало только одно — он слабый, больной. Но этого не может быть! Как такое может случиться? Я была уверена в отце — обычно он всегда знал, что делает.

Выбежав во двор, я увидела, что в конюшне горит свет — он пробивался сквозь дверные щели и казался блеклым в темноте. А надо мной в черном бархатном небе сверкали молочно-белые звезды — точно легкие, ослепительные ленты, обвивающие желтоватый серп луны, висящий между ними. Бесчисленное множество ночных насекомых — незваные гости из леса — жужжали и вились в темноте. И только в конюшне царила тишина. Ужасная, гнетущая тишина. Мое сердце сжалось, предчувствуя несчастье. Едва переступая внезапно ослабевшими ногами, я приблизилась к деннику, где находилась Кокетка. Навстречу мне вышел отец. Он быстро приблизился.

— Тебе не стоит смотреть на это, Берил, — сказал отец, сочувственно взяв меня за плечи.

— Что случилось? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Мертворожденный, — тихо ответил он.

Сердце мое вздрогнуло. Я еще не хотела верить в то, что услышала. Не хотела смириться с тем, что все надежды, все мечты рухнули в одночасье. Моего Аполло нет… Он не встанет, покачиваясь на тоненьких ножках, как маленький жираф. Он не увидит лес и холмы, не будет резвиться на ипподроме. Нам не лететь с ним стрелой по траве все дальше и дальше от фермы к горизонту. И мне никогда не растрепать его блестящую гриву, не склониться к нежной золотистой шее во время скачки. Ему не суждено прожить на нашей ферме ни одного дня. Однако мой отец никогда не ограждал меня от суровых уроков жизни в саванне. Я проглотила слезы и, высвободившись из его рук, решительно пошла вперед. В полутемном деннике я увидела Кокетку. Она испуганно забилась в угол. Рядом с ней на сене, закрывающем пол, стояли на коленях два грума и что-то старательно убирали. Несчастный малыш тоже был здесь. Он наполовину высвободился из пузыря, но можно было сказать смело, что жеребенка… не было. У него отсутствовали глаза, вся морда была объедена, тельце местами выедено до костей, животик вскрыт, внутренности выедены. Эта страшная картина могла означать только одно: ночью в конюшню пожаловали страшные кочевые муравьи сиафу — и малыш стал их жертвой. Этим черным бандитам с огромными челюстями по силам было запросто сожрать льва, не то что новорожденного жеребенка.