Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 64)

Эмма тоже постарела, конечно. Она не то чтобы стала мягче, но как-то смирилась. Теперь ее присутствие вовсе не раздражало меня, как раньше. Я стала хозяйкой поместья, она же в Мелеле — всего лишь гость. Так что какое мне дело теперь до того, считает ли она меня излишне грубой или своенравной? Теперь ее мнение значило гораздо меньше, чем мое или Мэнсфилда.

Впрочем, Мэнсфилд и Эмма быстро поладили. Они оба любили заниматься садоводством, и вскоре уже можно было увидеть, как они ползают вдвоем на коленках в широких панамах от солнца, обсуждая корневой грибок или поражение листьев. Я же с утра бежала в конюшню — там была моя жизнь!

— А как там было в Кейптауне? — спросила я отца как-то в самом начале, когда он только приехал. Мы стояли, облокотившись на ограду, и смотрели, как один из наших грумов выезжает прелестную новую кобылу по кличке Клеменси.

— Жарко, — ответил он и стряхнул пыль с сапог, потом прищурился, взглянув на солнце. — Высокая конкуренция опять же. Не часто удавалось выиграть.

— Если бы мы не пригласили тебя назад, ты бы остался там?

— Наверное. Но я рад вернуться. Это здорово.

Как обычно, отец не был щедрым на слова и на чувства, но меня это не особенно заботило. Я знала, что он гордится мной и моими достижениями. Я почувствовала это, когда мы стояли рядом и смотрели на широкую зеленую равнину впереди.

— Точно такой же вид открывался с нашей фермы в Нджоро, — сказала я ему. — Немного севернее, но, собственно, все то же самое.

— Да, так и есть, — ответил он — Ты добилась больших успехов.

— В известной степени. Все было непросто.

— Я знаю. — Он взглянул на меня — в его взгляде на один миг появились сожаление о годах, проведенных врозь, и горечь от потерь, которые мы понесли. Наше непростое прошлое, о котором не хотелось и упоминать… Все это вдруг исчезло. Свалилось точно тяжелый камень с души, когда он вздохнул и спросил просто: — Ну, примемся за работу, что ли?

Вскоре имя миссис Берил Маркхэм стало появляться в заявочных списках на участие в гонках как в качестве тренера, так и в качестве владельца лошадей. Это был совершенно новый подход. Вместе с Клаттом мы составляли планы и схемы, выкупали особей, которые являлись потомками лошадей с нашей фермы в Нджоро, а также животных, которые были у отца на примете. Я испытывала ни с чем не сравнимое чувство восторга, собирая и соединяя вместе то, что однажды было жестоко разбросано и развеяно. Просиживая часами над нашей черной лошадиной книгой с отцом и Рутой, я чувствовала, что есть некая справедливость в том, чтобы восстановить все, что мы имели, и снова мечтать о величии. В наших руках будущее — Клатта, Руты, мое и Мэнсфилда. От подобной дерзости захватывало дух.

Каждое утро, еще до того, как начинали галопировать лошадей, я выезжала на Мессенджер Бое. Я отправлялась объезжать его одна, хотя Мэнсфилд очень нервничал по этому поводу. Мне стало очевидно, что Мессенджер Бой не похож на других животных. Он все еще относился ко мне с недоверием. Эта настороженность сквозила во всем. В том, например, как он яростно сверкал глазами на грумов, которые отваживались приблизиться к нему. Он знал, что он — король. А кто такие мы?

Однажды утром, едва мы пересекли двор, Мессенджер Бой вдруг чего-то испугался. Что это было, я увидеть не успела, только почувствовала, как он задрожал и попятился, резко повернув в сторону. Я была ошарашена, но все же удержалась в седле. Однако жеребец не успокоился. Мне пришлось пережить еще три резких поворота и взбрыкивания, посильнее предыдущего, а потом жеребец ринулся к сделанному из кедровых прутьев забору и буквально насильно «счистил» меня со спины. По счастью, я приземлилась с другой стороны ограды. Иначе он запросто мог затоптать меня насмерть. Понадобились усилия четырех грумов, чтобы обуздать разъяренное животное. Я разбила в кровь нос и подбородок. Оставив жеребца на попечение грумов, я пошла домой, чтобы умыться и наложить повязку. Ушибленное бедро сильно болело. Можно было не сомневаться, что там красовался огромный синяк. Но беспокоиться мне пришлось больше о Мэнсфилде, чем о себе.

— О боже, Берил! — воскликнул он, увидев меня в крови. — А если бы он тебя убил?

— Все не так страшно. Правда. Я не раз в своей жизни падала с лошади.

— Но этот жеребец… Он особенно непредсказуемый. Он же мог искалечить тебя, разве нет? Я знаю, что ты хочешь приручить его. Но стоит ли так рисковать?

— Ты думаешь, что я из гордости не желаю отступиться от Мессенджер Боя?

— А разве нет?

— Это моя профессия, это то, что я знаю лучше всего на свете. Я знаю, кем он может стать, и знаю, как подготовить его к этому. Я вижу его будущее и не собираюсь сдаваться на полпути.

— Ну хорошо. Но почему именно ты должна заниматься этим? Обучи кого-нибудь из грумов или Руту, наконец.

— Но это моя работа. Я на самом деле могу справиться с ним, Мэнсфилд. И я сделаю это.

Он ушел очень расстроенный, а я, промыв и перевязав раны, направилась в конюшню. Грумы стреножили жеребца и привязали его к двум толстым стойкам. Они набрасывали ему попону на голову, и теперь он дико вращал глазами, готовый на любую жестокость, вплоть до убийства. «Вы никогда не приручите меня», — ясно читалось в его взгляде.

Я могла бы приказать грумам развязать его, но сделала это сама. Я старалась действовать неторопливо, спокойно, тогда как все окружающие взволнованно наблюдали за мной. Ни отец, ни Рута ни словом не помешали мне, но оба они держались поблизости, когда я повела Мессенджер Боя в денник. Пока мы шли, жеребец то и дело предупредительно бил копытом, натягивал повод. Даже оказавшись в деннике, за закрытой дверью, все перебирал ногами, вертелся на месте и ржал, бросая мне вызов. Казалось, он полон высокомерия, полой ярости, но я догадалась, что все это — наносное. Под яркой «оберткой» скрывался сильный страх, он пытался защитить себя. Он не хотел, чтобы я изменила его, сделала с ним что-то, к чему он не предназначен. Его невозможно было заставить сдаться.

— И ты собираешься завтра снова поехать на нем? — донесся до меня голос Мэнсфилда. Мне казалось, он находился в доме. Я не заметила, как он пришел в конюшню.

— Да, завтра собираюсь, — ответила я. — Сегодня он все еще на меня злится, бесполезно.

— А почему бы тебе не разозлиться на него хорошенько? Правда, Берил. Мне кажется, ты так и нарываешься, чтобы он тебя покалечил.

— Но это же абсурд. Я не могу винить его за то, что он поступает так, как велит ему природа.

— А мои чувства совсем не в счет?

— Ну конечно, они имеют значение. Но я должна продолжить тренировки. Так устроена жизнь на ферме, Мэнсфилд. Она состоит не только в том, чтобы украшать окошки и расставлять цветочные горшки.

Он резко повернулся и ушел. Мне потребовалось несколько дней, чтобы убедить его: я не просто проявляю ослиное упрямство, я также следую своей натуре и поэтому должна делать то, что делаю. Мне это казалось очевидным.

— Я даже и не предполагал, что для меня будет невыносимо смотреть, как ты работаешь, — признался он, смягчившись. — А что же будет, когда у нас появятся дети? Без сомнения, тебе придется умерить пыл, нет?

— Не вижу причины — почему. Я сама выросла на ферме и чувствовала себя прекрасно. Эта жизнь сформировала меня.

— Похоже, я гораздо более связан условностями, чем сам думал, — произнес он.

— И упрям. Гораздо больше, чем тебе кажется.

Я поцеловала его, желая помириться.

Как-то в марте мы с Мэнсфилдом отправились в Найроби и зашли в клуб. Там все разговоры вертелись вокруг Майи Карберри. Оказывается, два дня назад красавица-жена Джея Си решила поучить летать одного молодого студента, Дадли Кауи. К несчастью, самолет вошел в штопор на низкой высоте и рухнул на дорогу в Нгонг, недалеко от аэродрома Дагоретти в Найроби. Родной брат Дадли — они были близнецами — только что закончил урок и все видел собственными глазами. Как самолет врезался в землю, как раздался взрыв. Стена огня взметнулась к небу — оба пилота сгорели в машине, от них практически ничего не осталось. Дадли было всего двадцать два года, Майе только что исполнилось двадцать четыре. У нее осталась трехлетняя дочь Джуанита. Джей Си находился с ней на ферме в Ньери. Он был слишком потрясен, чтобы с кем бы то ни было встречаться, и практически не вставал с постели.

В клубе мы встретили Дениса и Карен. Оба — ошеломлены известием. Оба — озабочены, чем помочь семье.

— Бедная девочка никогда не узнает мамы, — произнесла Карен, зябко кутаясь в шаль. — Она даже не вспомнит ее, верно?

— Возможно, именно это и послужит ей облегчением, — мрачно заметил Денис. — Джей Си, вот кому на самом деле плохо.

— Меня удивляет, что она занималась полетами, когда у нее было столько интересных дел на земле. Ей было ради чего жить, она была нужна стольким людям, — заметил Мэнсфилд и посмотрел прямо на меня, чтобы я ни в коем случае не упустила значение сказанного им. Но мне вовсе не хотелось вступать с ним в спор в столь печальный день. Наши разногласия сейчас казались смешными и неуместными.

— Аэропланы куда более безопасны, чем автомобили, — ответил Денис. — Не думаю, что она относилась к полетам как к какому-то безрассудству.

— У вас весьма нестандартные взгляды, Денис, — произнес Мэнсфилд уныло. — Скажите, а вы скоро снова отправитесь в путешествие по Нилу?