Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 45)

— Пора мне уже обвенчаться с моей девушкой в Доркинге, — сообщил он мне, складывая в чемодан пеструю, как у пирата, одежду. — Немного неловко оставлять тебя одну в такой ситуации, — добавил он смущенно.

— Ничего, все в порядке, — ответила я. — Я понимаю, почему ты так решил.

Он старался не смотреть на меня, не отрывая взгляда от чемодана, но я видела, что внутри происходит борьба — ему очень хотелось выглядеть достойно.

— Если тебе что-нибудь понадобится, обязательно найди меня, — предложил он скованно.

— В Доркинге? — переспросила я скептически.

— А почему нет. — Он пожал плечами. — Мы же друзья, верно?

— Да, так и есть, — согласилась я и поцеловала его в щеку.

Бой уехал, а я осталась одна на ранчо, наедине со своей совестью, которая не давала мне покоя по ночам. Я всегда убеждала себя, что уйти от Джока и вступить в связь с Боем — это совсем не хуже того, что позволяют себе другие, ничего особенного в этом нет. Но в Сойсамбу я узнала, что Джок открыто пригрозил пристрелить Боя, если он ему попадется, именно поэтому Бой и вынужден был уехать, теперь я поняла это. Я чувствовала себя одинокой, выбитой из колеи. Мне очень хотелось, чтобы в эти дни рядом оказался отец. Его присутствие придало бы мне уверенности, кроме того, он мог бы помочь мне советом. Стоило ли мне игнорировать слухи, что можно сделать, чтобы как-то покончить с ними? И как иметь дело с Джоком, если он вошел в раж и готов все сокрушить на своем пути?

Тем временем Ди вернулся из лазарета на ранчо. Он выглядел постаревшим, неуверенным, слабым. Врач сказал, что еще полгода ему придется оставаться в постели, прежде чем он поправится.

— Я ужасно сожалею о том, что натворил Джок, — отважилась я сказать ему, пока сиделка меняла простыни на его постели и делала перевязку. Я сказала это уже раз сто, но не могла остановиться.

— Я знаю, — ответил Ди. Его рука была закрыта повязкой до самого плеча, а шею стягивал жесткий воротник.

— Местное общество отнеслось с сочувствием к тому, что произошло со мной, — ответил он. — Оно готово встать на мою защиту. Гораздо больше, чем я сам.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась я.

Он попросил сиделку ненадолго выйти из комнаты, а затем сказал:

— Я очень старался, чтобы твое имя не было замарано, но когда в колонии чуют, что назревает скандал, этого уже не остановить.

Меня охватила ярость, но одновременно я почувствовала себя униженной.

— Мне все равно, кто что обо мне думает, — заявила я резко.

— А вот я не могу позволить себе подобной роскоши.

Он опустил голову и старался смотреть на руки, покоящиеся на белых простынях.

— Я полагаю, что тебя нужно отстранить от участия в соревнованиях на время.

— И что мне делать?! — воскликнула я. — Работа — это единственная отдушина для меня.

— Люди забывчивы, со временем все успокоятся, — ответил он. — Но сейчас это притча во языцех. Все требуют, чтобы ты понесла наказание, требуют жертвы, так всегда бывает.

— Но почему я? Почему они требуют мою голову, а не голову Джока, например? — возмутилась я. — Ведь это же он сошел с ума.

— Как тебе сказать, Берил. — Он пожал плечами. — Мы все либеральничаем, пока дело не касается нас самих. Общество так устроено, что оно всегда на стороне мужчины и готово понять ярость разъяренного мужа, который обманут, чем входить в обстоятельства жены, вынужденной пойти на отчаянный шаг. Это несправедливо, но что с этим поделаешь?

— Значит, ты меня увольняешь? — спросила я прямо.

— Я всегда относился к тебе как к дочери, Берил. — ответил он. — Ты можешь остаться, для тебя найдется место.

Я жадно глотнула воздух — во рту пересохло.

— Нет, я вовсе не обвиняю тебя, Ди, — сказала я напряженно. — Это то, что я заслуживаю, конечно.

— Кто знает, что мы заслуживаем, а что нет, — ответил Ди. — Нам всем нравится изображать из себя судей, но все мы с гнильцой, за каждым есть грешки. — Он взял меня за руку и погладил ее. — Возвращайся, когда все затихнет. И береги себя, пожалуйста.

Слезы готовы были политься у меня из глаз, но усилием воли я заставила себя сдержаться. Кивнув головой, я поблагодарила его за участие и вышла из комнаты. Ноги подкашивались — мне казалось, я вот-вот упаду.

Я не имела ни малейшего представления, куда мне идти, к кому обратиться. Мать и Дики — они отпадали сразу. Коки уехала в Лондон навестить семью. Беркли мог о многом догадаться. Карен… К ней теперь я бы не стала обращаться ни за что на свете. О чем говорить — я предала ее, именно так все выглядело теперь. Хотя я по-прежнему ею восхищалась и уважала ее, — что бы я ни чувствовала к Денису, — мне требовалось время, чтобы самой все переосмыслить. Во всяком случае, я была уверена, что не могу рассчитывать на уважение с ее стороны, как, впрочем, и со стороны Дениса. Мне было больно думать о том, как быстро исчезла память о всех заслугах, как все забылось, едва забрезжил проблеск громкого скандала. Это напомнило мне историю с нашей фермой и банкротство отца. У него явно была шкура покрепче, чем у меня, и слухи его не трогали. Я страстно желала, чтобы он сейчас оказался рядом, подсказал бы мне, как поступить. Я была ошеломлена, подавлена и потрясена до глубины души. Все, что я хотела, — это убраться поскорее из колонии, подальше от этих осуждающих взглядов и ядовитых языков. Даже Кейптаун казался мне слишком близкой точкой — и там они меня достанут. Я думала, взвешивала, прикидывала, сколько у меня денег. Увы, особенно похвастаться было нечем. Я накопила всего шестьдесят фунтов — сущая мелочь. И куда я денусь с ними, спрашивала я себя с грустной усмешкой. Как далеко уеду?

Глава 32

Консервированные каштаны и засахаренный миндаль в ярко освещенной витрине универмага «Фортнум и Мейсон». Хлопчатобумажные рубашки в светлую полоску, галстуки и платки для нагрудных карманов пиджаков на худосочных манекенах на Риджент-стрит. Водители грузовиков, отчаянно давящие на клаксоны и требующие проезда. Это был Лондон, — какофония звуков, несущихся отовсюду, меня это все подавляло. Кроме того, здесь было холодно.

Я покинула порт Момбаса в жаркий летний день. Облокотившись на поручень, я стояла на палубе и наблюдала, как пена выбивается из-под киля и тает, как берег Хилиндини Харбор. Теплый ветер теребил легкую блузку, развевал волосы. В Лондоне же черноватый, запачканный сажей снег покрывал тротуары. Все было холодное, влажное, под ногами — слякоть. Моя одежда и обувь совершенно не годились для этого места. В моем багаже не имелось ни теплого пальто, ни галош. И единственный адрес в Англии, лежавший у меня в кармане, — это адрес Боя Лонга и его жены Дженесс в Доркинге. С одной стороны, было неловко вдруг объявиться в доме бывшего любовника, но, с другой стороны, он сам предложил мне помощь, когда уезжал, и я верила, что он сделал это искренне. Я доверяла ему. Это много значило.

Когда я приехала в Доркинг, я с удивлением увидела, как изменился Бой — это был совершенно другой человек. Он словно забыл свой бравый пиратский облик в Кении. Теперь передо мной был заурядный обыватель в домашних брюках из ткани «гусиные лапки» на подтяжках, в аккуратно застегнутой рубашке и старательно начищенных, крепко зашнурованных ботинках. Дженесс называла его Кэсмир, от Боя не осталось и следа.

По счастью, Дженесс оказалась доброй и радушной женщиной. Так же как и я, она была высокого роста. Она щедро предложила мне выбрать одежду из ее гардероба. Так что я могла выходить из дома, не рискуя сильно простудиться. В ее теплом вязаном костюме, следуя указаниям Боя, я села на поезд и направилась в Лондон, в район Белгравия в Вестминстере, где на улице Вест-Холкин жила Коки.

Уже вечерело, когда я совершенно неожиданно, без предупреждения появилась в ее доме. Я не знала точно, каково нынешнее положение Коки, но, судя по тому, что дом, в котором она жила, находился в непосредственной близости от Букингемского дворца и представлял собой солидное строение из молочно-белого камня с черными металлическими балюстрадами и слегка углубленными дверями, — под стать соседям, — деньги у нее были. Собравшись с духом, я постучала в глухую, высокую дверь. И вскоре поняла, что мне не нужно было этого делать.

Дверь открыла горничная — только она была дома. Увидев меня — без пальто и шляпки, — она явно приняла меня за попрошайку. Глядя на промокшие насквозь ноги, я стояла на мраморном полу в холле и никак не могла придумать, какое сообщение оставить для хозяйки. В конце концов я выбежала на холодную, промозглую улицу, даже не сказав прислуге, как меня зовут. О том, чтобы возвращаться в Доркинг, не было и речи. Я бессмысленно бродила по Гайд-парку, не раз обошла площадь Пикадилли и Беркли. В конце концов ноги мои окоченели, надо было куда-то деться на ночь, и я нашла недорогой пансион в Сохо. На следующее утро я снова навестила Коки и снова не застала ее — на этот раз она уехала в Хэрродс.

— Пожалуйста, подождите ее, — предложила мне горничная. — Она сказала мне, чтобы вы ее дождались.

Коки появилась к ланчу. Увидев меня, она выронила пакеты с покупками и всплеснула руками.

— Берил! Я догадалась, что это ты! — воскликнула она. — Как ты здесь оказалась?

— Это ужасная история, — произнесла я. Коки стояла передо мной, слегка полноватая, как и прежде, но цветущая. В красивой юбке, туфлях и очаровательной шубке, на воротнике которой поблескивали снежинки. В ее жизни совсем ничего не изменилась с тех пор, как мы с последний раз встречались в Найроби. В моей жизни, напротив, изменилось все.