Пол Вацлавик – Насколько реальность реальна: путаница, дезинформация, коммуникация. Лёгкое введение в теорию коммуникации (страница 2)
1. Если источник нектара находится совсем рядом с ульем, пчела исполняет
2. Если источник находится на среднем расстоянии, пчела исполняет
3. Если источник находится дальше, пчела привлекает внимание своих сородичей в улье виляющим танцем, перемещаясь на несколько сантиметров по прямой линии к цели, а затем возвращаясь в исходную точку и повторяя движение. Двигаясь в направлении источника пищи, пчела виляет брюшком.
Итальянская пчела использует виляющий танец на расстоянии более сорока метров, но для австрийской пчелы этот танец означает гораздо большее расстояние. Таким образом, австрийская пчела, действуя на основании информации, полученной от итальянской соседки по улью, будет искать пищу слишком далеко. И наоборот, итальянская пчела не полетит достаточно далеко, если её предупредит о наличии пищи виляние австрийской коллеги.
Пчелиные языки врождённые, а не выученные. Когда фон Фриш вывел австро-итальянских гибридов, он обнаружил, что у шестнадцати из них рисунок на теле был очень похож на рисунок их итальянского родителя, но они «говорили по-австрийски», то есть использовали серповидный танец для обозначения промежуточных дистанций в 65 из 66 случаев. Пятнадцать гибридов, которые были похожи на своего австрийского родителя, использовали круговой танец в 47 из 49 случаев, когда хотели обозначить то же расстояние. Другими словами, они «говорили по-итальянски».
Самое важное в этом примере то, что мы, люди, сталкиваемся с точно такой же путаницей, когда используем язык тела, который «унаследован» от традиций, и о котором мы почти ничего не знаем, пока не увидим, как представитель другой культуры использует его иначе: так, что нам это кажется странным или неправильным. Члены любого общества разделяют множество моделей поведения, которые были «запрограммированы» в них в результате взросления в определённой культуре, субкультуре и семейных традициях. Некоторые из этих моделей поведения могут не иметь одинакового значения для постороннего человека.
Этнологи говорят нам, что в разных культурах существуют буквально сотни способов, например, поприветствовать другого человека или выразить радость или горе. Один из основных законов коммуникации заключается в том, что любое поведение в присутствии другого человека имеет коммуникативную ценность в том смысле, что оно определяет и изменяет отношения между этими людьми. Любое поведение что-то говорит: например, полное молчание или отсутствие реакции явно подразумевают: «Я не хочу иметь с тобой ничего общего». И поскольку это так, легко понять, сколько здесь места для недопонимания и конфликтов.
В каждой культуре существует определённая дистанция, которую соблюдают двое незнакомцев при встрече лицом к лицу[1]. В Центральной и Западной Европе, а также в Северной Америке это пресловутая дистанция вытянутой руки, в чём читатель может легко убедиться, попросив двух любых людей подойти друг к другу и остановиться на «правильном» расстоянии. В странах Средиземноморья и в Латинской Америке дистанция значительно короче. Таким образом, при встрече североамериканца и южноамериканца оба пытаются занять то, что они считают правильной дистанцией. Латиноамериканец приближается; северянин отступает на то расстояние, которое он бессознательно считает правильным; латиноамериканец, чувствуя себя неуютно на таком расстоянии, приближается и т. д. Оба чувствуют, что другой ведёт себя неправильно и пытаются «исправить» ситуацию.
Это создаёт типичную для людей проблему, когда корректирующее поведение одного партнёра вызывает обратную корректировку у другого [183]. А поскольку, по всей вероятности, рядом нет никого, кто мог бы перевести для них их собственные языки тела, они оказываются в худшем положении, чем безуспешно ищущие пчёлы, потому что будут винить друг друга в своём дискомфорте.
Драматический пример этого можно найти в книге Лэйнга, Филипсона и Ли «Межличностное восприятие» [81]:
Теперь, восемь лет спустя, они понимают, что подошли к ситуации «медового месяца» с двумя совершенно разными интерпретациями, наивно полагая, что, «конечно же», на «языке» другого человека это слово имеет то же значение. Для жены медовый месяц стал первой возможностью опробовать свою новообретенную социальную роль: «Я никогда раньше не разговаривала с другой парой как жена. До этого я всегда была „подругой“, „невестой“, „дочерью“ или „сестрой“».
Однако, муж интерпретировал «медовый месяц» как период исключительной близости, «золотую возможность», как он выразился, «не обращать внимания на остальной мир и просто исследовать друг друга». Для него разговор жены с другой парой означал, что он не соответствует её требованиям. И опять же, не было переводчика, который мог бы заметить их «ошибку в переводе».
Даже при сознательном использовании вербального языка переводчик в привычном смысле этого слова (то есть человек, который обучен переносить смысл с одного разговорного языка на другой) должен знать гораздо больше, чем просто оба языка. Перевод – это искусство, и даже плохой переводчик-человек намного лучше самой лучшей из существующих машин для перевода. Но это разочаровывающее искусство, потому что даже самый лучший перевод влечёт за собой потери – возможно, не столько объективной информации, сколько той неуловимой сущности любого языка, его красоты, образов и метафор, для которых не существует прямого перевода.
У итальянцев есть известная поговорка «Traduttore, traditore», выражение, которое само по себе является ярким примером описываемой им трудности. Как однажды заметил известный лингвист Роман Якобсон, если перевести эту поговорку на английский как «Переводчик – это предатель», то мы лишим её параномастической[2] ценности. Другими словами, это правильный перевод, но это не то, что означает оригинал.
Дополнительная проблема заключается в том, что язык не только передаёт информацию, но и выражает мировоззрение. Лингвист XIX века Вильгельм фон Гумбольдт однажды заметил, что разные языки – это не столько обозначения одного и того же, сколько разные взгляды на него. Это становится особенно очевидным на международных встречах, где сталкиваются идеологии, а переводчик, владеющий языками, но не понимающий идеологий, оказывается в безвыходном положении. Демократия – это не совсем то же самое, что народная демократия. Оттепель в советском лексиконе означает совсем не то же самое, что в лексиконе НАТО. Одно и то же явление может называться «освобождением» для одних и «порабощением» для других.
Таким образом, переводчик, а тем более устный переводчик, который должен принимать решения за доли секунды без помощи словарей, может непреднамеренно привести к серьёзным последствиям из-за незначительных ошибок или из-за благонамеренной попытки «уточнить». Профессор Роберт Эквалл, переводчик с восточных языков, который на протяжении многих лет участвовал в самых деликатных дипломатических переговорах на Дальнем Востоке, описал классический пример этого:
На заключительном заседании Женевской конференции по Корее летом 1954 года Пол Анри Спаак был переговорщиком от имени Организации Объединенных Наций против коалиции Северной Кореи, Китая (в лице Чжоу Эньлая) и СССР. Спаак считал,
С этого момента ситуация обострилась. Чжоу начал обвинять Спаака в том, что он сделал необоснованное утверждение, что вопреки тому, что сказал Спаак, предложение делегации Китайской Народной Республики не было частью соглашения о перемирии.