Пол Тремблей – Кантата победивших смерть (страница 30)
Мне недолго осталось быть самой собой. В голове не укладывается. Что делает меня мной? В кого или во что я превращусь? Меняюсь ли я с каждой утекающей секундой? Я не чувствую изменений, но как определить, когда они наступят?
Я уже не смогу беспокоиться о том, что еще случится в будущем. Странное утешение. Мне хотелось бы выжить и всегда беспокоиться о тебе.
(молчание)
Тетя Мола обещает о тебе позаботиться. Будь с ней добра. Добрее всех. Она…
(молчание)
Понятное дело, всегда доброй ты не можешь быть. Никто не может.
Иногда тебе в голову будут лезть дурные мысли, ужасные мысли, такие, за которые, если произнести их вслух или воплотить в жизнь, люди посчитают тебя чудовищем, и это нормально. Тебе никто не объяснит, что иметь гадкие мысли не страшно и что они посещают всех людей. Я мысленно строила изощренные козни коллегам и друзьям, даже Моле, из-за ссор по мельчайшим, дурацким поводам. Кто бы мог подумать, а? Какая дура станет накручивать себя по пустякам?
— Это не Джош?
Стоит мне начать, и я не могу остановиться, злость пылает, как костер, пока сюжет мести не разрастется и не выйдет из-под контроля, сжигая все вокруг, и потом, очнувшись от наваждения, я чувствую себя взвинченной, пеняю на себя, что придумала такую мерзость, считаю себя ужасно нехорошим человеком, ухожу в штопор самоосуждения, таковы все нормальные люди — мы готовимся к худшему, замышляем худшее, но на самом деле стараемся поступать, как лучше.
— Какого хрена он там делает?
У каждого человека есть что-то очень плохое внутри, однако многие все равно стараются обратить это во благо. Звучит, как надпись на поучительной открытке, правда? Может, перемены уже происходят и я уже не совсем я?
(Луис и Рамола неразборчиво говорят, перебивая друг друга)
Баю-бай, сассафрас.
Люблю. Моей любви так много, что от нее больно. И всегда будет больно. Великая, страшная любовь. Прости.
Прощай.
Мола
— Не мешай. Я разговариваю со своим ребенком.
Слушая, как Натали опять говорит с еще не родившимся ребенком, Рамола испытывает желание отправить похожее сообщение маме с папой, попросить у них прощения, вот только за что — непонятно.
Речь Натали расстроена, интонации и синтаксис хромают. Не в каждом предложении, но местами ей не хватает связанности, а местами происходят неожиданные осечки или перескоки, неуклюжие повторы.
— Какого-то другого времени не существует, а наше всегда было тихим ужасом. Мои слова не должны тебя пугать, как не пугает ежедневный восход и закат солнца.
Натали, очевидно, намекает, что ужасы бытия так же повседневны, как смена дня и ночи. Однако смысл фразы «мои слова не должны тебя пугать» не поддается полной расшифровке и не внушает даже обрывка надежды или воодушевления.
— Тетя Мола обещает о тебе позаботиться. Будь с ней добра. Добрее всех. Она…
Под тяжестью внезапного молчания Натали Рамола отводит глаза, словно ее поймали на лжи. Взгляд, отяжелев, ненадолго утыкается в асфальт, затем, отцепившись от него, медленно поднимается к ленивым волнам листвы. «Я постараюсь», — виновато думает Рамола, однако «постараюсь» не то же самое, что «да». «Я постараюсь» — этой фразы она тщательно избегала, еще будучи студенткой мединститута, считая ее подсознательной санкцией на ошибку.
— Это не Джош? — спрашивает Луис. Вопрос звучит одновременно риторически и неуверенно.
Из-за поворота появляется и едет к ним едва различимая фигура велосипедиста. Совершенно очевидно, что это Джош: он слишком длинный для велика, на нем черный шлем, из-за спины над головой торчит конец палки. Ездок отчаянно крутит педали, не опускаясь в седло.
— Какого хрена он там делает? — Луис откатывается на своем велосипеде от Натали и, тормозя подошвами кроссовок, неуклюже останавливается.
Рамола высматривает, нет ли за Джошем машины «Скорой помощи» или какого другого автомобиля, надеясь, что подросток привел подмогу, сыграл роль собаки, нашедшей Тимми в колодце[21].
Рамола и Луис, перебивая друг друга, говорят:
— Где «Скорая»?
— Почему он едет один?
Они не отвечают на вопросы, боясь даже подумать о вытекающих из ответов выводах.
Натали выключает запись и сует телефон в карман толстовки. Рамола просит ее остановиться, дождаться отчета Джоша.
Джош продолжает давить на педали во весь опор, пока не подъезжает к группе, тормозит юзом перед Луисом, колеса двух великов едва не сталкиваются. Джош картинно сгибается над рулем, опускает голову, спина вздымается и опадает, он не может отдышаться.
Луис стучит по шлему друга:
— Эй, где «Скорая?
Хватая ртом воздух, Джош выдавливает из себя:
— Я не доехал… до конца… до клиники. Как вы сюда пришли? Почему вы не остались…
Луис перебивает:
— Погодь. То есть как не доехал?
— Чувак. Мы в жопе. В жопе. В полумиле отсюда, может, меньше, идет большая группа, человек десять…
— Я так и знал. Гребаное стадо зомби. — Рот Луиса приоткрывается в восторженно-удивленной ухмылке.
Он потирает руки, словно дождался заветного часа.
— Не-е, чувак. Это не зомби. Хуже. Какие-то ополченцы или бандиты. Точно не Национальная гвардия и не полиция. Некоторые — просто папашки, воскресные вояки, ну такие, одетые в хаки, с пивным брюхом, но оружие есть почти у всех, а с ними еще два здоровенных шкафа в армейском камуфляже с головы до пят, лица раскрашены, арбалеты, обосраться можно…
Луис перебивает:
— Я не понял…
— Дай ему договорить, — просит Рамола.
Джош продолжает. Группа его не заметила, он спрятался за деревьями на старом кладбище посмотреть, что они будут делать. За пешими медленно двигался красный пикап, люди прочесывали улицу, стуча в двери домов по обе стороны дороги. Им ни разу не открыли.
— Погоди. Я не ослышалась? — переспрашивает Рамола. — У них есть пикап? Ты не попросил их подвезти Натали?
— Нет уж, на хер. Когда они подошли к кладбищу, я смотался. Левые пассажиры-неформалы хуже самих зомби. Я это кино видел стопицот раз.
— Чтобы выжить — слишком молод, чтобы сдохнуть — слишком глуп, — хохочет Натали, захлебываясь кашлем.
— Какого черта! Как ты достал со своими фильмами. Здесь тебе не кино! — набрасывается на него Рамола.
— Ты серьезно? — поддает жара Луис. — Даже не поговорил с ними? Не поехал в клинику? Просто вернулся?
— Можете мне поверить: от этих ничего хорошего мы не дождемся. Когда я уматывал, они мне кричали, да только не «эй, братан, как дела? Тебе помочь?», а злобно так, типа «стоять на месте!» — Джош подражает начальственному басу. — Перевожу для тупых: они не из тех, что предлагают помощь, они из тех, кто, возможно, сжалятся и не сдерут с нас шкуру живьем, если им сразу отдать все наши припасы.
— Я так и знал, что ехать надо было мне, — тяжело вздыхает Луис.
— Чувак, не могу поверить, что ты не на моей стороне.
— Вы оба минутку помолчите, — распоряжается Рамола.
Она ходит кругами, держась за голову, уставшая, разозленная, страшащаяся любого нового шага.
Натали, бормоча себе под нос, проходит мимо парней вдоль желтой разделительной полосы. Ее походка стала совсем неуклюжей, на нее больно смотреть, как на робота, постепенно разваливающегося на части. Прежняя бодрая осанка съежилась, левое плечо опущено ниже правого.
— Куда она идет? — спрашивает Джош. — Надо спрятаться. Или проехать вперед и свернуть на Линкольн-стрит, не доезжая до них, добраться до центра поселка, позвать на помощь.
— Нет, мы поедем в клинику, — отрезает Рамола. — Без вариантов.
— Факт. Натали туда надо — и срочно, — примирительно говорит Луис другу, словно разделяя ответственность за плохие новости.
Рамола собирается предложить Луису проехать вперед и попросить группу о помощи, а если откажут, идти самим до клиники пешком, как вдруг ее взгляд падает на металлические пеги, торчащие из оси заднего колеса каждого велосипеда. Раньше, когда парни предлагали поставить на них Натали, Рамола из-за беременности подруги не стала рассматривать этот вариант всерьез. Но это было раньше. Гидрофобия и начало инфекции теперь доказанный факт. Стрелки часов движутся с утроенной скоростью. Пеги торчат под прямым углом к колесу, представляя собой обрезки трубы диаметром пять-семь сантиметров и не меньше двенадцати сантиметров в длину, что больше ширины ступни. Вполне надежная опора для ног. Стоя на заднем колесе во время движения велосипеда, Натали рискует свалиться, но Рамола не хочет отправлять Луиса вперед, опасаясь, что ему одному откажут в помощи, и они лишь потеряют время и возможность сократить расстояние до клиники.
— Давайте я поеду, — говорит Луис. — Я сумею их уговорить.
— Не-е, братан, это плохо, плохо. — Джош нервно оглядывается на дорогу.
— Мы поедем все вместе, — объявляет Рамола.