Пол Тремблей – Голова, полная призраков (страница 38)
Папа сказал:
– Марджори, прекрати. Вылезай.
Мама не двинулась с места. Когда она заговорила, она будто бы направляла свои слова в центр комнаты.
– Да, мы уже переговорили с отцом Уондерли и Барри по поводу завтрашнего дня, но мне наплевать на их слова и пожелания. Я не хочу, чтобы Мерри присутствовала при экзорцизме. Я не хочу, чтобы она видела, что с тобой происходит. Я не хочу, чтобы она видела, через что тебя вынуждают пройти. Я не хочу, чтобы она увидела тебя такой, Марджори. Я беспокоюсь о том, как влияет все происходящее и на тебя, и на Мерри.
Все еще завернутая в занавеску Марджори произнесла:
– Это поможет мне, мама, и всей нашей семье. Сама убедишься в этом. Но только если Мерри будет там. Если ее не будет, я не буду с вами заодно. Я не буду следовать вашим указаниям и не буду делать то, о чем вы меня попросите. Я закрою глаза и заткну уши, когда отец Уондерли начнет обряд. Я разденусь догола, чтобы вы не могли снимать меня. Если это не сработает – я уничтожу камеры. Всем придется плохо.
– Марджори… – Папин голос становился громче.
Марджори прислонилась к стене рядом с окном.
– Если привяжите меня к кровати – буду орать, кричать, материться и произносить такие богохульства, что отцу Уондерли придется обойтись без звука. И затем кто-то пострадает.
Папа начал грубо выдергивать Марджори из занавески, взывая к нечистой силе. Начала вопить и мама, она просила его остановиться, кричала, что он делает Марджори больно. Мама ухватилась за руку папы и попробовала оттащить его в сторону. Он взревел и вырвал руку из ее хватки. Мама продолжала сопротивляться. Она била его, царапая ему руки. К родителям подбежали Барри и Кен и попытались их разнять.
Как бы это банально ни звучало, я помню эту сцену словно в режиме замедленной съемки. Моя жизнь как видеозапись, которую я постоянно замедляю и хладнокровно препарирую. А может быть, моей оперативной памяти не хватает на обработку всей этой информации, поэтому, чтобы не сломаться окончательно, мне приходится все искусственно замедлять.
Четверо силящихся перекричать друг друга взрослых толкались на одном месте, а рядом с ними вокруг Марджори колыхалась занавеска, как раздуваемые ветром языки пламени. Сестра скалилась через тонкую кружевную ткань. Наконец, занавеску стащили с ее лица. Ткань полностью сорвали с окна.
Марджори кричала:
– Да послушайте меня! Я пытаюсь спасти вас всех, хотя и не уверена, что получится. Мерри будет мне в помощь!
Все это время я твердила, что хочу присутствовать при экзорцизме, но никто меня не слушал. Наконец, во мне что-то надломилось, и я зарыдала, умоляя всех остановиться. Плач вскоре сменился истошным воплем, и я уже не могла остановиться.
Взрослые наконец-то услышали меня и прекратили свою возню. Я задыхалась от слез. Мама кричала мне, чтобы я перестала, и что со мной все в порядке. Папа плакал и извинялся. Марджори с отсутствующим взглядом уселась на пол и запихнула себе в рот кончик занавески. Барри и Кен отступили за камеры, обратно в холл.
Мама взяла меня на руки и убежала со мной в ванную. Там она посадила меня на унитаз и попросила наклонить голову. Мама смочила холодной водой полотенчико и положила его мне на затылок. Из гостиной раздавалась молитва папы. Он нечленораздельно, очень быстро бормотал слова, проглатывал пропуски между словами и окончания предложений, так что я не могла ничего разобрать. Слова стекали по моей спине вместе с каплями холодной воды.
Глава 21
В утро дня экзорцизма я не пошла в школу. О том, что меня оставляют дома, я узнала в самый последний момент. Меня никто не предупредил. Никто не спросил меня, хочу ли я остаться. Даже если бы я хотела пойти в школу, меня все равно не подняли вовремя.
Когда я проснулась, было больше девяти часов утра. Сначала я разнервничалась. Мне показалось, что я всех подвела. Но в моей кровати все еще спала мама. Она даже не шелохнулась, когда я осторожно выбралась из кровати и выскочила из комнаты прямо в трениках и толстовке.
Марджори спала у себя, спиной к двери. Я заглянула и в родительскую спальню. Папы там не было. Я сходила на террасу и приподняла черную ткань на окне, чтобы посмотреть на передний двор дома. Папиной машины не было.
Я спустилась вниз позавтракать и обнаружила там Кена, сидящего в одиночестве на кухне с чашкой кофе, ноутбуком и записной книжкой.
Он поприветствовал меня:
– Доброе утро, Мерри.
– Привет.
– Помочь тебе чем-то? Может быть приготовить тебе что-нибудь?
– Нет. – Я изобразила, что зла на него, хотя я не была уверена, по какой причине могла бы злиться на Кена. Я приготовила себе миску колечек с фруктовым вкусом, умудрившись расплескать молоко, но я сама прибралась за собой. Я села напротив Кена и начала хрустеть своим завтраком.
– Сегодня прогуливаем?
– Да. Сегодня же важный день.
– Понятно. Будь осторожна, ладно?
– Ты будешь с нами завтра? После всего?
– Не знаю. Зависит от многого.
– От чего?
– От того, как все сегодня пройдет. Я, правда, ничего не знаю о наших последующих действиях. Барри прямо сейчас на встрече с представителями продакшн-компании и телесети. Я предположу, что завтра мы еще будем здесь. Но мы никогда не можем быть уверены в завтрашнем дне. Вполне возможно, что завтра мы уедем и вернемся через несколько недель, чтобы доснять интервью и прочее.
– Но ты же сценарист. Впиши в сценарий, что ты останешься с нами еще на несколько дней.
Кен заметил:
– Писатели могут лишь мечтать о такой власти над миром.
Я покончила с завтраком и налила себе стакан апельсинового сока. Я пила, наблюдая за Кеном, который читал что-то на ноутбуке и делал пометки. Я заявила:
– Пойду поиграю в футбол. – Я не спросила, хочет ли он ко мне присоединиться, а он не спросил, хочу ли я, чтобы он составил мне компанию.
Пока я завязывала шнурки своих кроссовок, Кен собирал свои вещи. Он заметил:
– На улице очень холодно. Не думаю, что толстовки будет достаточно.
Я пожала плечами и все равно отправилась на улицу со своим мячом.
Кен был прав. На улице был такой дубак! Мячик быстро стал каменным, пинать его не доставляло особого удовольствия. К тому же подмороженные влажные листья все время прилипали к мячу. Мама и папа так и не собрали листья во дворе. Мама объясняла это их крайней занятостью, папа – тем, что так дом смотрелся куда более кинематографично (съемки на фоне мрачной осени, достойной Новой Англии). Услышав папины сентенции, все присутствующие, включая снимающего нас оператора, закатили глаза.
Возвращаться в дом мне не хотелось. Там пришлось бы признаваться Кену, что он был прав по поводу слишком холодной погоды. Поэтому я осталась во дворе, прокладывая дорогу сквозь горы листьев, пока у меня не обветрились щеки, а ноги не промокли насквозь и превратились в бесчувственные отростки, зажатые в моих кроссовках.
Пока я гоняла в футбол в моем самоназначенном Гулаге, со стороны переднего двора раздавался нарастающий хор голосов. Я была уверена, что это были протестующие. Мы уже воспринимали их как нечто само собой разумеющееся, как обои на стенах, которые замечаешь только в том случае, если настойчиво всматриваешься в их узор. Ледяной футбол мне надоел, и я направилась к переднему двору, чтобы посмотреть, что происходит с нашими «обоями».
По всей видимости, папа только что подъехал к дому. Его машина стояла наискосок, со все еще включенным двигателем, дверь со стороны водителя была распахнута настежь. Он орал и показывал пальцем в сторону протестующих. Перед ним стояли двое полицейских, которые, кажется, физически удерживали папу.
Как выброшенный на сушу кит, на улице перед нашим домом выжидал белый микроавтобус, который окружала новая группа протестующих. Новоприбывшие отличались от обычных манифестантов, которые были явно не рады соседству. В руках членов новой группы были яркие флюоресцентные плакаты ядовито-желтого и зеленого цветов, из-за чего казалось, что кто-то нацепил на плакатные щиты крашеные футболки, по иронии, позаимствованные у миролюбивых хиппи. Однако крупный черный текст на плакатах сразу же разбивал иллюзию: БОГ НЕНАВИДИТ ПИДОРОВ. ГОРИТЕ В АДУ. БОГ НЕНАВИДИТ КАТОЛИЧЕСКИХ СВЯЩЕННИКОВ-ПИДОРОВ. БОГ ВАС НЕНАВИДИТ. ГОСПОДЬ НЕНАВИДИТ МАРДЖОРИ БАРРЕТТ.
Не думаю, что я знала значение слово
Новые протестующие были по большей части мужчинами, но в их рядах были и женщины, и даже девочка моего возраста, которая радостно размахивала плакатом с надписью ВАМ МЕСТО В АДУ. Меня подмывало крикнуть им, что Марджори – моя сестра и что ее невозможно ненавидеть. В голове не укладывалось, как можно было ее ненавидеть только за то, что, со слов мамы, она была нездорова.
Мне не хватило храбрости прокричать это все новым жутковатым протестующим. Вместо этого я побежала ко входной двери.
Со стороны толпы раздался гвалт злобных выкриков. Мне показалось, что протестующие заметили мое отступление и гонятся за мной. Взбираясь по кирпичным ступенькам, я споткнулась, и меня развернуло на 180 градусов. Я плюхнулась попой на крыльцо. Я ожидала увидеть на лужайке устремляющихся ко мне новых манифестантов с плакатами наперевес, оскаленными зубами и вытянутыми руками. Но бешеный гам был вызван не мной, а папой.