Пол Нойер – Беседы с Маккартни (страница 55)

Он хотел бы достичь того состояния, когда автоматически знаешь, что делать, на душе спокойно, а тело контролируется чем-то вроде мышечной памяти:

Мой приятель Джон Херт говорил по поводу премьер, о том, как ужасно на них нервничаешь: «Первый вечер – не играет никто. Второй вечер – играет кто-то другой. Третий вечер – играешь ты». Так и есть. В первый вечер ты просто [в прострации]: «О, привет». После концерта все подходят и говорят: «Отлично, чувак, гениально!» – «Правда? О! Я вообще витал в облаках». Ты просто плывешь по течению. «Спасибо. Теперь надо выпить».

Но это же шоу-бизнес. Каким бы профессионалом ты ни был, это случается. Я разочаровываю людей, они говорят: «Я надеялся, что с вашим опытом вы уже не будете нервничать». Но как говорил Сэмми Дэвис-младший, «в тот день, когда перестанешь волноваться, можешь ставить крест на карьере».

Во время наших гастролей в Америке в 76 году Линда говорила, что шоу отыграть проще, чем существовать в жизни. Потому что, как только наловчишься, шоу слажено, как часы, и это прекрасный опыт. Ты знаешь, как пройдет концерт, и каждый вечер повторяется одно и то же.

Это все равно что принять ванну и чтобы тебе сделали чудесный массаж. Потому что волноваться не о чем. А в жизни: «У ребенка грипп, о господи!» Нельзя уберечься от случайностей. Тогда как концерт – это нечто фиксированное; ничего случайного уже нет, все замечательно. Но для этого нужно пару недель.

Когда играешь вживую, механика физических движений также важна. «Партия баса и вокал – две разные вещи, – говорит он, указывая на левую и правую стороны головы. – Интересная штука играть, когда поешь вживую. Что-то странное с тобой происходит, и всему твоему существу приходится разделяться надвое».

Исполнение песни Fixing a Hole с пластинки Sgt. Pepper требовало особых усилий: «Партия баса на 3/4 или как-то так, даже не знаю, а вокал на 4/4, – он очерчивает правой рукой круг над головой, а левой – вокруг живота, изображая проблему с координацией. – Так что нужно как-то в голове разрешить эту математику. Но неожиданно это получается, и это здорово».

Для публики шоу – каждый раз новое, но не для отправившегося в гастроли исполнителя. Нужно некоторое время, чтобы турне достигло той долгожданной стадии, когда все входит в колею. Но как не заездить материал? Маккартни любит удивлять свою команду – в которую входит куда больше людей, чем собственно в его группу. Например, коллективу осветителей, следящих за программой концерта по диаграмме на компьютере, во время гастролей 1990 г. преподали урок: на концерте важно не зевать.

В один момент я говорил себе: «Сегодня попробуем что-то новенькое». И заключалось это в том, что во время выступления я бросал пару слов техперсоналу. Если до этого они работали на автомате, то тут все переходит на ручное управление: «Блин. Паника. Господи, чувак, ты что там творишь?» Но им это нравится, это ломает их рутину. Один парень, который управлял лазерными лучами, сидел в своей рубке и проговаривал со мной все слова, с которыми я обращался к публике. Хорошо, что я его не видел. Я говорил, например: «Когда я был в Новом Орлеане, я познакомился с Фэтсом Домино», и он это выдавал как раз до того, как я успевал это произнести, чтобы показать всем вокруг, насколько я предсказуем.

Так что я на каждом концерте менял формулировку, просто потому что знал, что там сидит этот парень и повторяет мои слова. «Так вот, попав в местечко под названием Новый Орлеан, мне случилось, так уж вышло, познакомиться с одним толстяком…»

Я поинтересовался, считает ли Маккартни, что песня не реализовала полностью свой потенциал, пока он не сыграл ее на концерте?

«Песня может полностью раскрыться и на пластинке, но получать реакцию от зрителей – это прекрасно. Когда ты что-то делаешь, то здорово, когда тебя хвалят, даже если просто еду готовишь. Это ободряет. Так же ободряет выступать на сцене и видеть, как кто-то плачет под одну из твоих песен. Ты думаешь: “Ух ты, мне нужно и дальше ездить с концертами”».

То есть ваши зрители на самом деле часть программы?

Вместо того чтобы сидеть дома в своей комнате и сочинять песню, а потом пойти в другую комнатенку, то есть в студию, чтобы ее записать… ты теперь на самом деле видишь вживую людей, которые покупают твою музыку. Это сумасшедшее чувство. Стоит начать играть Got to Get You into My Life, и они прыгают до потолка. О боже, она им правда нравится! Или видишь «Пеппера» их глазами. Начинаешь понимать, как они это воспринимают: «В наш город приехал парень, который в шестидесятые написал этот суперхит, этот таинственный гимн золотых времен психоделии, и вот он поет его нам. Господи, это еще лучше, чем на пластинке!»

Я ходил на Дастина Хоффмана в «Венецианском купце». Я с ним немного знаком, и когда он вышел на сцену, меня объяло мощное ощущение того, что я в одном зале с Дастином! Было чувство, что можно крикнуть: «Йо! Дастин!» – настолько близко я к нему сидел.

Если бы я смотрел фильм, то не было бы смысла кричать – «Йо! Тутси!» Если это альбом или видео, такое невозможно. Нет ощущения, что ты в одной комнате с исполнителем.

Поэтому я и стал говорить публике в том числе: «Как здорово быть с вами под одной крышей». Ведь так и было. Нас было пятьдесят тысяч, но все равно было чувство, что мы все в одном помещении. Я думаю, это здорово. Вот что значит выступать вживую. Может случиться что угодно. Нет гарантий, что все пройдет гладко или что артист не забудет слова.

И действительно, все может пойти не так. Выступление Пола на одном из ключевых событий рока – Live Aid в Лондоне в 1985 г. – планировалось как знаковое, но оказалось в числе его худших опытов на сцене.

Вот уже шесть лет у него не было группы для концертных выступлений. Это был его самый длительный период бездеятельности, с тех пор как «Битлз» в 1966 г. прекратили ездить с гастролями. До того самого момента, когда он вышел на сцену в финале концерта, ходили слухи о частичном воссоединении «Битлз». На самом деле этому не суждено было свершиться, но на сцене «Уэмбли» он неожиданно почувствовал себя очень одиноко:

Лично для меня Live Aid был кошмаром, потому что отключился мой микрофон, а я не знал. Началась история с того, что мне позвонил Боб Гелдоф [с грубым ирландским выговором]: «Мы занимаемся организацией концерта, называется Live Aid, и хотим, чтобы ты в нем участвовал». Я ответил: «Да как же я, чувак, у меня и группы-то нет, я бы с удовольствием, но не могу». Он сказал: «На хер группу, выступишь один за роялем, этого будет достаточно, споешь Let It Be». Ну что ж, юный Роберт умеет убедить. В любом случае концерт был посвящен такому серьезному делу – мы видели ужасные кадры из Эфиопии, – что просто хотелось что-то сделать.

Я дал согласие, но когда дата концерта стала приближаться, я начал думать: «Я никогда в жизни не был один на сцене за роялем, во что я, блин, ввязался? Ну да, я вроде как оказываю услугу Бобу и тем паче поддерживаю народ Эфиопии. Ну да, всё в порядке, не волнуйся».

Это был великий день для всей страны. Я начал смотреть концерт по телику дома, потом поехал на стадион «Уэмбли», увидел толпы, как на футбольном матче. Прошел за сцену и стал наблюдать из-за кулис. По моим личным ощущениям мне теперь как будто предстояло еще одно, последнее путешествие. Я уже не по телевизору видел концерт, а сам в нем участвовал. Это тело сейчас будет выступать в прямом эфире перед этим морем разливанным лиц.

И вдруг я понял, что не слышу свои динамики. Я подумал, ну ладно, наверное, их как раз подключают. А оказалось, что виноваты роуди «Куин». Фредди Меркьюри и Брайан Мей отыграли свой номер как раз до меня, и их роуди вытащили, как они думали, свои штекеры, и заодно вытащили и мои. Со мной же никого, гастрольных рабочих нет.

Так что я, получается, выступал на весь мир по телевизору и не слышал своего рояля. Мой мозг подсказывал: «Ну подожди, это же передает Би-би-си, допустим, не работают мои динамики, но наверняка по телику отличный звук». Такое часто бывает. Так что мозг продолжает: «Не кипишуй, пой дальше». И я пою: «Когда мне бывает неспокойно…» Что-то публика не очень реагирует, но, может, дальше разойдется. И вдруг я слышу [изображает приглушенные голоса паникующих рабочих]: «У тебя не тот штекер! Это не мой штекер!» О господи, это тоже слышно по Би-би-си?

Тем временем часть меня поет Let It Be, пытаясь не забыть текст. А другая часть меня говорит: «Не волнуйся, всё о’кей». Я пою: «Нам ответом станет…» И тут я внезапно начал слышать динамики, и это тоже был кошмар. Мой мозг спорил сам с собой и одновременно пел эту чертову песню.

В общем, звук появился где-то на середине, и зрители стали подпевать.

Мы договорились, что Гелдоф, Боуи, Элисон Мойе и Таунсенд выйдут на сцену и споют последний припев. Но к этому времени я уже не понимал, что происходит. На припеве никто на сцене не появился, и я подумал, ну ладно, надо его повторить. Тогда я украдкой оглянулся, и они уже стояли на сцене. Но это было что-то. Можно параноиком сделаться.

Когда мы приехали домой, я посмотрел запись и сказал: «Твою же мать, это катастрофа…»

Но это все равно был великий день. Истина в том, что этот парень Гелдоф решил собрать деньги в помощь умирающим людям, и какая разница, работал у меня микрофон или нет. Что могло сравниться с их проблемами?