Пол Конти – Травма. Невидимая эпидемия (страница 12)
– Об эмоциях мы тоже много говорили. Травма связана с эмоциями, а эмоции определяют, кто мы.
– В этом красота человека – он существо эмоциональное. Эмоции нас направляют.
– Именно здесь вмешивается травма. Неважно, в чем причина: жестокое обращение в детстве, расизм, карантин. Травма в любом случае искажает эмоции и восприятие. Она меняет наше видение мира. И нас самих. Даже воспоминания могут меняться и становиться непохожими на то, что было до травмы. Ребенок, который был полон надежды и света, после травмы начинает чувствовать себя ужасно и совершенно теряет чувство безопасности.
– Эти глубокие изменения сложно отменить. Логика и рассуждение здесь мало чем помогут. Вот почему необходимо вовремя научить защищаться от травмы, дать нужное образование. Именно в этом я вижу ключ к успеху.
Глава 5
Сочувствие, общность, человечность
Сочувствие, общность и человечность взаимосвязаны. Вместе они наиболее полно выражают нашу подлинную природу. Хотя травма заставляет нас чувствовать себя одинокими и оторванными, на самом деле это не так. Мы все в одной лодке.
Никто не может лишить нас сочувствия, общности и человечности. На них стоит весь человеческий мир. И они же оказываются под ударом в первую очередь, когда травма заявляется на порог нашего дома.
Человек может говорить о доме во многих смыслах, буквально и образно. Дом как место жительства (если тебе повезло и оно у тебя есть), как наше тело, как умы и сердца любящих нас и любимых нами людей. Сообщество, район, город, страна. Вся планета. И травма прячется везде, притворяясь нормальным и естественным явлением. Мы вроде понимаем, что зря постоянно чего-то стыдимся, но со временем привыкаем. Постоянное чувство, что с нами что-то не так, становится нормой. И в моменты, когда нам больше всего нужна уверенность в своих силах, мы начинаем сомневаться в себе и в других.
Любая травма может стать причиной стыда и сомнений, основа которых – искаженные эмоции и даже воспоминания (подробнее об этом в третьей части книги). Сомнения и стыд, в свою очередь, незаметно усугубляют травму, раскручивая этот ужасный круг. Я подробно писал в третьей главе, что часто стыд – это ложное чувство ответственности за произошедшую трагедию. К сожалению, такое ошибочное возложение ответственности может приводить к самоуничижению и самонаказанию. И это в лучшем случае.
Дорогой, ты первый, кто заметил
В начале своей карьеры я поработал психиатром в нескольких домах престарелых. По большей части я занимался проблемами с памятью – замедлял развитие амнезии и помогал решать сопутствующие проблемы. Однажды меня попросили посмотреть пожилую женщину, которая успешно вылечилась от рака. Мне нужно было проверить, не появилась ли у нее депрессия или что-то еще, пока ее лечили. Просто она никак не набирала вес. Она принимала таблетки от потери веса, но они не помогали.
Я удивился тому, насколько хорошие у нее анализы. Не было ни симптомов рецидива рака, ни побочных эффектов лечения. Я поспрашивал медсестер. Они рассказывали, как она добра и какая отличная у нее память. Я удивился и захотел встретиться с ней лично.
При встрече у меня по спине пробежали мурашки. Она была жутко худой. Ночная рубашка висела на ней как на вешалке. В голове не укладывалось, как вообще настолько крохотный человек до сих пор не умер. Тем не менее ее глаза сияли. А осанка, чувство юмора и интеллект показывали, что она определенно не была в депрессии. И я знал, что в ее теле не было и следа рака. Так что я никак не мог понять, почему она теряет вес и слабеет. Бессмыслица какая-то.
Я обратил внимание на то, насколько свободно она рассказывает о своей семье и занятиях, а еще насколько ей любопытен я и моя профессия психиатра. Она знала, что теряет вес, и ей как будто бы самой было интересно узнать, что происходит. Однако со временем все прояснилось. Не то чтобы она что-то скрывала. Просто она ждала, пока я сам догадаюсь. Мы сидели на диване, когда я сказал: «Я понял, вы намеренно голодаете». Она улыбнулась, взяла мою руку в свою тонкую, хрупкую ладонь и ответила очаровательным тоном заговорщика: «Дорогой, ты первый, кто заметил».
Она была такой милой, что никто и мысли допустить не мог, что она намеренно голодает. Так что она легко избавлялась от еды и таблеток для аппетита. Изначально она рассчитывала на рак. Но он не справился, так что она взяла дело в свои руки. Я спросил почему.
Она рассказала, что стала жертвой мошенников и все потеряла. И ей казалось, что она должна ответить за свою ошибку. Она была убеждена, что подвела детей и внуков и обязана понести наказание. А еще считала себя обузой для родных. Именно это невыносимое чувство заставляло ее голодать и искать смерти. Она дала понять, что уже ничего не изменить – и что мое обследование ничего не значит. Она уже приняла решение и чувствовала себя спокойно. Перед уходом она поблагодарила меня за разговор и пригласила снова навестить. Если она еще будет жива.
Это ужасное ощущение – верить, что не выполнил священный долг. И муки стыда становятся невыносимы. Именно в такие моменты нам как никогда нужно сочувствие. Но стыд сковывает нас, не дает позвать на помощь (хотя если бы в такой ситуации оказался другой человек, мы помогли бы немедленно). Обстоятельства заставляют нас отчаянно искать опору и контроль над ситуацией – и иногда такой контроль принимает форму саморазрушения.
Мне кажется, именно это случилось с той женщиной. Ее внутренняя борьба со стыдом закончилась принятием страшного решения. Она держала его в тайне, но где-то глубоко в ней оставалась любовь к жизни, и эта любовь не позволила ей остаться совсем одной. Под конец жизни она разделила со мной свой секрет и показала, что все равно нуждается в общении с другими.
ЗАДАНИЕ ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЯ. Вспомни момент, когда ты была убеждена, что подвела близкого человека – человека, который на тебя рассчитывал. Ты испытывала стыд? Как этот стыд повлиял на твое поведение и отношение к себе и близким? Как стыд изменил твое переживание сочувствия, общности и человечности?
Нам от рождения присущи сочувствие, общность и человечность. И тем не менее их почти не встретишь вокруг. Ведь травма подавляет их и мешает им проявиться. Представим, что нам при рождении давали бы карту жизни. Мы бы видели, куда можно пойти и какие есть направления. Перед нами открыты множество разных путей, на которых иногда встречаются сложные ландшафты – крутые горы, ущелья, пустыни и океаны, которые мы не пересечем в одиночку.
И несмотря на трудные и травматичные происшествия, мы движемся вперед, заботимся о себе и других.
Но, к сожалению, все еще сложнее. Травма не просто встречается нам как препятствие. Она подменяет саму карту, стирает приятные места, рисует болота и дебри в местах, которые раньше были безопасны. Жизнь начинает выглядеть так, как будто у нас нет ни единого шанса добраться до побережья и переплыть на другую сторону. Травма заставляет нас забыть настоящую карту. Мы пользуемся только испорченной и полностью ей доверяем. До травмы мы воспринимали сложности ландшафта как естественную часть пути, как всего лишь один из элементов маршрута. А сейчас мы ничего не видим, кроме них (хотя многие из этих препятствий даже не реальны).
В такой ситуации нам становится намного сложнее выражать сочувствие, общность и человечность. Мы растеряны, напуганы и одиноки. Именно поэтому забота о себе – важнее всего. Нам нужно заботиться о себе, несмотря на травмы. Это придаст нам сил, чтобы мы могли заботиться и о других.
Дядя Ранго, герой войны
Мой дядя Ранго вырос в итальянском районе Трентон в Нью-Джерси. Это было в 1920–1930-е годы, когда его многочисленное семейство старалось пережить трудные времена. Поэтому он быстро научился себя обеспечивать. Он был не самым прилежным учеником – вылетел из средней школы после драки с учителем. И этим закончил свое официальное образование. Он устроился на изнуряющую работу в пекарню, а потом был призван в американскую армию во время Второй мировой войны. Его увезли в Европу и отправили на передовую.
Сначала дядя служил помощником механика, но быстро продвинулся по службе. Он отметился как храбрый и умелый солдат, способный принимать верные решения в хаосе битвы. Но однажды его отряд попал в западню за линией фронта. В стычке с превосходящими силами все офицеры отряда были убиты, так что моего дядю по радиосвязи назначили командиром небольшого отряда оставшихся бойцов. Никто не верил, что они выживут.
Дядя Ранго вывел весь отряд без потерь.
Каждый раз, когда дядя рассказывал эту историю, ему становилось очень грустно – иногда он даже выглядел пристыженным. Я не понимал почему. Это было на него непохоже. За его добродушием всегда была видна внутренняя сила (да и физическая тоже). После войны он клал плитку. Работа шла хорошо и держала его в тонусе. Мы все понимали, что война его изменила, но его все равно мало что могло выбить из колеи. Так что видеть его расстроенным и пристыженным было более чем необычно. Однако, чем больше я его слушал, тем больше деталей указывало на то, что было что-то такое, за что дядя Ранго испытывал одновременно гордость и стыд. Все было очень запутанно.