Пол Конти – Травма. Невидимая эпидемия (страница 10)

– Мне кажется, что стыд здесь тоже играет важную роль. Травма, как правило, сопровождается стыдом. Поэтому человек замыкается. А еще он начинает оправдывать и находить причины негативных событий, которые с ним происходят. И рассказать о том, насколько пугающим стал их мир, люди опять же не могут. Ведь им стыдно.

– Такое встречается постоянно. Преступники пользуются этим. Это же происходит, когда вина перекладывается на жертв. Например, ребенок вынужден вернуться в ситуацию насилия из-за невнимания родителей или опекунов. И в этот момент преступник говорит: «Видимо, тебе понравилось, раз ты вернулся». Так что детям еще и говорят, что они сами виноваты.

– Их учат тому, что они сами ответственны за то, что вообще подвергаются насилию. Стыда становится все больше и больше. Неудивительно, что люди не любят говорить о том, как подвергались жестокому обращению, и не хотят обращаться за помощью. Более того, дети ведь часто даже не могут осознать, насколько ужасные вещи с ними делают.

– Да, этим преступники тоже любят пользоваться.

– Кроме биологических изменений, вызванных травмой сексуального насилия, создаются еще и идеальные условия для других проблем. Депрессия, тревожность, употребление алкоголя и наркотических веществ. Если учесть все эти проблемы, то становится совершенно ясно, почему люди предпочитают держать все в себе.

– Зачастую самые тяжелые случаи – это именно те, о которых мы так никогда и не узнаем.

– Потому что чем тяжелее травма, тем больше стыда и желания все скрыть. Этим она отличается от обычных болезней, где чем больнее – тем скорее человек обратится за помощью.

– В Германии, судя по оценкам, о сексуальном насилии заявляют в полицию лишь в одном из пятнадцати-двадцати случаев. Можете представить себе реальные цифры. А еще существует предрассудок о взаимосвязи насилия над детьми и бедности. Это далеко не всегда так. В худших случаях, известных мне, в дело были вовлечены огромные суммы денег. Ведь нужны серьезные связи и много ресурсов, чтобы организовать, например, торговлю детьми. Как ребенку вырваться из подобных ситуаций, даже менее экзотичных? Потому что в среднем ребенку необходимо восемь раз заявить о сексуальном насилии, чтобы ему наконец поверили.

– Восемь раз?

– Именно. Подумайте об этом. Ребенку обычно приходится просить о помощи целых восемь раз, потому что наше общество не склонно верить в то, что сексуальное насилие – это вообще актуальная проблема. Преступники пользуются этим и идут в профессии, дающие легкий доступ к детям, – становятся священниками или спортивными тренерами, например. Кто поверит, что детей насилуют священники или тренеры? Более того, они ведь не просто приходят и начинают насиловать детей. Они выстраивают хорошие отношения с детьми и родителями, так что родителям и в голову не может прийти, что их детям могут навредить. А еще мы в целом склонны доверять скорее взрослым, чем детям. Хотя и очевидно, что из детей такие себе лжецы. Обманывать ведь тоже еще нужно научиться.

– У меня никак не выходит из головы цифра восемь. Кто будет восемь раз просить о помощи? Я имею в виду, большинство сдалось бы после второго-третьего раза. Не могу представить, чтобы я восемь раз попытался обратиться за помощью. Особенно в случае вещей, которые настолько стигматизированы. Это объясняет, почему лишь один случай из пятнадцати-двадцати становится известен. Видимо, вся наша социальная система устроена так, чтобы скрывать подобные факты.

– Мне кажется, что сегодня мы знаем больше, в том числе из-за случаев, широко освещенных в медиа. Но очень многое, конечно, и сейчас скрывается. Особенно в школах и религиозных учреждениях. Руководство зачастую больше беспокоится о репутации, чем о защите детей. Если случаи насилия и становятся известны, это обычно происходит лишь спустя долгое время. А ведь чем раньше мы вмешаемся и поможем ребенку, тем больше шансов на успешное исцеление.

– Можно сказать, что здесь есть не только исходная, но и вторичные травмы. Например, травматичные последствия недоверия, которым встречают рассказ о первой травме, или травма от возвращения в ситуацию жестокого обращения. Дети теряют чувство безопасности. С одной стороны, опасно быть рядом с насильником. С другой стороны, взрослые, которые должны прислушиваться к ребенку и защищать его, тоже не создают атмосферу безопасности и доверия. Такое непризнание тоже травмирует. Травмы наваливаются на ребенка одна за другой. Стоит ли удивляться такому распространению детской тревожности и депрессий? И тому, что они заглушают боль алкоголем или наркотиками? Мы сами толкаем детей на это. При таком отношении общества к травме этот исход становится совершенно предсказуем. А ведь мы могли бы прилагать намного больше усилий к тому, чтобы выявлять случаи жестокого обращения, стараться снизить их тяжесть и частоту, помогать детям в трудных ситуациях.

– Абсолютно. Это относится и к другим проблемам, с которыми сталкиваются дети. Например, травля. В том числе онлайн. Или травмы детей-беженцев. Тысячи детей вынуждены бежать из дома. Что с ними происходит? Даже если они оказываются в итоге в безопасности, кто поможет им оправиться от ужасов, которые они пережили? Говорят, «выживает сильнейший». Выживает, да – но какой ценой?

– А если человек не такой сильный? Что с ним делать? Просто забыть, потому что он все равно не справится? Это чудовищно.

– Как будто бы вся жизнь человека сводится к выживанию. Более того, не учитываются ни трудности, с которыми сталкивается личность, ни стресс для семьи и сообщества, ни нагрузка на систему здравоохранения. Даже в лучших случаях, когда беженцам удается добраться до Германии и им обеспечивают какую-то базовую стабильность, ситуация все равно очень тяжелая. Дети все равно глубоко травмированы. Кто-нибудь об этом задумывается? Каковы шансы, что им окажут нужную психологическую поддержку или психиатрическую помощь?

– Этой помощи действительно почти нет. И мы все страдаем от последствий, вне зависимости от того, о какой конкретно проблеме идет речь – пандемия, лесные пожары в США или военные действия в Сирии, из-за которых люди становятся беженцами, спасающимися от политической нестабильности и насилия. Такие кризисы касаются всех. И все равно люди думают, что можно отстраниться и сказать, что это не моя проблема. Мы поворачиваемся спиной к очевидным истинам и только усугубляем травму.

– Значение психического здоровья, особенно здоровья детей, систематически недооценивается. Причем везде. В США ситуация несколько лучше, чем в Германии. У детей есть хотя бы возможность обратиться к школьному психологу. Но этого мало. Психическому здоровью нужно уделять не меньше внимания, чем математике, физике, химии и изучению языков. Потому что наш эмоциональный интеллект до сих пор недостаточно развит. И у детей он не появится просто так, нужно их учить.

– Вместо этого мы в Америке учим их тому, что дорога к успеху проходит через оскорбление и унижение других.

– Да, что травля – это нормально.

– Именно. Вместо того, чтобы повышать уровень их эмоционального интеллекта. Мы могли бы в раннем возрасте начинать учить их тому, что травля – это плохо. Более того, мы могли бы показать им, что нужно смотреть шире. Например, задаваться вопросом о том, что происходит в жизни этого ребенка. Почему он вообще начал обижать других? Это помогает узнать больше о стыде, чувстве неполноценности и прочих эмоциях, наполняющих каждого из нас. Что происходит, когда мы срываемся на кого-то? А когда держим себя в руках? Мы не учим детей понимать, какое поведение ведет к позитивным изменениям, а какое – нет. И совсем не учим их тому, как достичь благополучия и уверенности в себе. А еще, что подумают дети, когда посмотрят на лидеров нашей страны? Они ведь были избраны на роль руководителей и примеров для подражания. Но ведут себя просто отвратительно.

– Я активно занимаюсь цифровым образованием, особенно по теме онлайн-травли. Мы устраивали интересные эксперименты. Молодые люди знали, что находятся под наблюдением. Кому-то назначалась роль зачинщика травли, кому-то – роль наблюдателя, кому-то – жертвы. Результаты шокировали. Травля в реальности развивается не так быстро, ты все-таки находишься с человеком лицом к лицу. Но в онлайн-формате все стремительно выходило из-под контроля. Обидчики входили в роль и отправляли действительно неприятные сообщения. В конце мы собрались с ребятами вместе на обсуждение и узнали много нового. Они говорили о том, как неприятно им было на все это смотреть, как ужасно они чувствовали себя в роли зачинщика или жертвы и т. д. Это помогает им лучше понять цифровое пространство и реально меняет их способы общения. А еще это отличный пример того, что бывает, когда мы действительно вкладываем ресурсы в обучение детей серьезным темам. В результате дети научились распознавать травлю, у них появилось желание с ней бороться. Они стали более осознанно подходить к своим сообщениям. Несмотря на все это, эксперимент был для меня очень тяжелым. Мне бы не хотелось его повторять.

– Понимаю. Но ведь полезно пролить свет на вещи, которые обычно происходят в тени.

– Всем было неприятно. Дети, которые устраивали травлю, были в замешательстве. Создавалось впечатление, что они не понимают, что делают, у них как будто бы просыпался нездоровый азарт. Потом им было очень стыдно.