Пол Гэллико – Миссис Харрис едет в Париж. Миссис Харрис едет в Нью-Йорк (страница 40)

– Не думаю, что мы встретимся снова. Желаю удачи с парнишкой – надеюсь, вы найдете его отца. И надеюсь, что вы тогда нас известите – маркизу, безусловно, будет интересно узнать, как все закончилось.

– Если будете в наших краях, позвоните, – весело сказала миссис Харрис. – Наш номер – Сакраменто девять, девяносто девять ноль-ноль. Может быть, сходим вместе в мюзик-холл – я очень его люблю и мы с миссис Баттерфилд ходим туда каждый четверг.

– А если вам случится быть в Вашингтоне, – ответил мистер Бэйсуотер, – заходите. Маркиз будет вам рад.

– Договорились!

«Роллс-ройс» отъехал, а миссис Харрис и Генри стояли на углу и глядели вслед, пока лимузин не затерялся в потоке машин. А мистер Бэйсуотер смотрел на них в зеркало заднего вида, пока чуть было не зацепил крылом крыло желтого такси. И только обмен любезностями с водителем последнего (который высказал все, что думает о «разэтаких лимузёрах») вернуло его в реальный мир.

А миссис Харрис заскочила в аптеку-закусочную – позвонить миссис Баттерфилд, известить о своем прибытии и проверить, не дома ли Шрайберы.

16

Устроить Генри в комнатах прислуги апартаментов Шрайберов не составило труда. Миссис Харрис просто провела его черным ходом с 69-й улицы – и служебным лифтом подняла в заднюю дверь пентхауса.

Равным образом и в дальнейшем особых проблем не возникло – Генри мастерски владел искусством избегать нежелательного внимания, а Шрайберы никогда не заходили на половину прислуги и не пользовались черным ходом. Запасы продуктов в холодильниках и морозильниках были более чем достаточны, и один маленький мальчик никак не мог нанести им сколько-нибудь заметного ущерба. Генри, с его молчаливостью, мог жить в доме Шрайберов незамеченным сколь угодно долгое время так, словно его здесь вовсе и не было, – если не считать прискорбного влияния присутствия мальчика на нервы миссис Баттерфилд, которая поминутно вздрагивала при мысли, что его могут обнаружить.

Миссис Баттерфилд, которую теперь не выбивали из колеи невероятные американские супермаркеты, не пугал весь этот гигантский город и которую весьма утешали копящиеся у нее доллары, позволила ложному ощущению безопасности, порожденному длительным отсутствием Генри, убаюкать себя. Теперь, однако, спокойствию был положен конец. Все страхи, все предчувствия несчастья вернулись и с новой, удвоенной, силой охватили бедную толстуху – теперь впереди не брезжило даже намека на решение проблемы и благополучное завершение авантюры – да хоть на какое-нибудь ее завершение!

С самого возвращения миссис Харрис из Кеноши, Висконсин, с дурными новостями, с того самого момента, как стало известно, что тамошний Джордж Браун – не отец Генри (притом дальнейшие усилия миссис Харрис так и не привели к обнаружению нужного Брауна), миссис Баттерфилд мерещились темницы и эшафот. Они среди бела дня похитили в Лондоне ребенка, провезли его зайцем на трансатлантическом французском лайнере, они тайно ввезли его в Америку (судя по мерам, которые американское правительство принимало для предотвращения нелегального въезда, за одно это преступление полагалась не меньше чем смертная казнь), а теперь они отягчили свои прегрешения укрывательством нелегального иммигранта в доме своих нанимателей! Все это могло привести только к поистине катастрофическому финалу.

Увы, такое настроение не могло не сказаться самым трагическим образом и на стряпне миссис Баттерфилд.

Не раз и не два она путала соль и сахар, уксус и сироп; суфле в духовке опадало или, напротив, вздувалось пузырем; соусы скисали или в них появлялись комки; жаркое подгорало. Чувство времени отказывало ей, и вместо нормального, «четырехминутного» яйца у нее получались яйца или всмятку, или крутые. Кофе выходил жидким, а тосты обугливались. Да что тосты – теперь ей редко удавалось даже правильно заварить чай! – так, чтобы получился честный английский чай, а не помои.

Это, в свою очередь, не могло не сказаться на успехе регулярных приемов у Шрайберов. Люди, которые раньше напрашивались на приглашение, теперь искали предлог отказаться от него, дабы избежать необходимости дегустировать чудовищные порождения кухни миссис Баттерфилд.

И уж конечно, ни Шрайберов, ни саму миссис Баттерфилд ни в коей мере не утешало то обстоятельство, что среди завсегдатаев приемов нашелся единственный, кого полностью удовлетворяла пища, подававшаяся теперь к столу. Это был, конечно, Кентукки Клейборн. Терзая обуглившийся бифштекс, политый пересоленным и чрезмерно густым соусом, – невинную жертву переживаний поварихи, – он зарывался в него, растопырив локти, и шамкал полным ртом:

– Во, Генриетта, теперь это похоже на дело. Видно, выгнали наконец старую кошелку, которая у вас тут слизь разводила, да взяли добрую американскую кухарку. Капните-ка мне еще половничек соуса!..

Безусловно, с миссис Баттерфилд это случилось не вдруг. Это был процесс куда более длительный, чем может показаться из описания, – впрочем, процесс этот все ускорялся, ибо миссис Баттерфилд и сама видела свои огрехи и промахи – но это лишь ухудшало ее состояние, и дела шли все хуже и хуже, пока мистер Шрайбер не решил наконец поговорить с женой:

– Генриетта, дорогая, что случилось с нашей лондонской парочкой? Мы уже две недели не ели ничего хотя бы просто съедобного. Ну как я могу теперь приглашать гостей?..

– Но до сих пор все шло прекрасно, – возразила миссис Шрайбер. – Она прекрасно готовила!

– Больше не готовит. И знаешь, судя по тому, как идут дела, я бы на твоем месте отослал ее, покуда она кого-нибудь не отравила.

Миссис Шрайбер передала этот разговор миссис Харрис, и впервые маленькая уборщица, к которой, надо сказать, миссис Шрайбер успела сильно привязаться, не проявила особой готовности к сотрудничеству. На вопрос миссис Шрайбер «Послушайте, миссис Харрис, что стряслось с миссис Баттерфилд?» та, странно глянув на хозяйку, ответила только:

– С Вайолет? Ничего. С Вайолет все в порядке – лучше просто не бывает.

Увы, миссис Харрис сама разрывалась между профессиональным долгом и привязанностью к хозяйке – и еще большей привязанностью к подруге. Она любила миссис Баттерфилд – но понимала, что у той действительно все валится из рук, что бедная нервная толстуха может потерять работу. И знала причину. Но в сложившейся ситуации она не могла предпринять ничего сверх того, что уже делала, – а именно, пытаться уговорить миссис Баттерфилд взять себя в руки, получая в ответ лишь град упреков в том, что это она, миссис Харрис, виновата в том, в каком ужасном они оказались положении, а также страшные пророчества о грядущем возмездии за совершенные преступления. Миссис Харрис прекрасно видела, в какой упадок пришла стряпня миссис Баттерфилд, видела, с какими лицами выходят из-за стола гости, осознавала она и новую опасность – а именно, что миссис Шрайбер почти готова отослать подруг обратно в Лондон. А если это случится до того, как будет найден отец Генри, они пропали: миссис Харрис не питала ни малейших иллюзий относительно возможности тайно провезти Генри обратно. Такой фокус мог сработать лишь один раз.

Миссис Харрис понимала, что ей следовало с самого начала посвятить в заговор и миссис Шрайбер – и сознание своей ошибки расстроило ее до того, что она совершила новую. Мало того, что она дала хозяйке слишком короткий и абсолютно неудовлетворительный ответ, – она отправилась погулять по Парк-авеню, чтобы попытаться собраться с мыслями о том, как предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. И поэтому она оказалась далеко от места событий в тот самый момент, когда миссис Шрайбер в пять часов впервые вошла в лабиринт половины прислуги, чтобы поговорить по душам с миссис Баттерфилд и узнать, что с ней происходит, – и обнаружила в гостиной прислуги маленького Генри, который молча расправлялся с полдником.

Легкое недоумение хозяйки перешло в шок, когда она вдруг узнала лицо, виденное ею на стольких фотографиях.

– Боже мой, – вскрикнула она, – герцог! То есть маркиз! То есть я хочу сказать, внук посла Франции!.. Как он тут оказался?..

Миссис Баттерфилд давно ожидала, что гром грянет, – тем не менее реакция ее была именно такой, какой могла бы быть: толстуха, стиснув руки, хлопнулась на колени и заголосила:

– Ох, только не отправляйте нас в тюрьму! Я всего лишь несчастная вдова, мне и жить-то осталось считанные годы!..

Затем всхлипывания и причитания миссис Баттерфилд стали такими громкими, что мистер Шрайбер услыхал их и примчался узнать, что стряслось.

Генри, увидевший, как одна из его благодетельниц обратилась вдруг в груду истерически рыдающего и трясущегося студня, чуть ли не впервые в жизни растерялся – и сам заревел от страха.

Вот эту-то сцену и застала миссис Харрис, когда вернулась со своей прогулки. Остановившись в дверях, она несколько мгновений молча созерцала происходящее, а потом сказала:

– О господи. Вот мы и попались.

Мистер Шрайбер тоже был поражен, увидав свою кухарку бьющейся в истерике подле мальчика, чьи портреты не так давно украшали первые полосы крупнейших газет – того самого юного сына лорда и внука посла Франции в США.

Видя, что миссис Харрис – единственная участница разыгрывающейся драмы, сохраняющая относительное спокойствие, он справедливо предположил, что она играет, пожалуй, ключевую роль во всей истории. Надо сказать, что достойная уборщица с трудом удерживалась от смеха, глядя на странную сцену, хотя и понимала, что ситуация чревата немалыми неприятностями. Ее глаза блестели плутоватым блеском – ибо она была не из тех, кто плачет над пролитым молоком, более того, она готова была и посмеяться над невзгодами, если был хоть малейший повод для смеха; а тут ситуация складывалась забавная. Она всегда знала, что в конце концов все раскроется, и теперь не собиралась впадать в панику.