Пол Филиппо – Призраки Вэнги (страница 2)

Вэнга закончила есть, правда, она еще несколько раз подносила ко рту руку без еды и пустую кружку, но вскоре ее притупленное восприятие почувствовало отсутствие того и другого, и девочка прекратила свои утратившие смысл движения.

Стив, наблюдавший за этим бесплодным ритуалом, позволил отвращению исказить его лицо.

– Господи Иисусе, позорище-то какое! Убери ее отсюда немедленно!

Бекки грубо подняла девочку со стула. В ванной она небрежно провела мокрой тряпкой по грязному лицу девочки, потом раздраженно спустила ей трусики, усадила на горшок и вышла. Девочка явно пользовалась горшком, не отдавая себе в этом отчета, – с животным безразличием. Бекки вернулась, проверила содержимое горшка, взяла из пачки на полу одноразовый подгузник, натянула его на Вэнгу, потом надела на девочку пижамку, а затем поспешила с ней в крохотную комнатку в самом дальнем конце трейлера.

Здесь у Вэнги были кроватка, маленький стульчик, несколько мягких игрушек. В остальном комната была неприглядной и бесцветной.

Бекки уложила приемную дочь на спину, укрыла пушистым одеялом, подоткнула подушку под голову. Вэнга тем временем обшаривала взглядом пустой потолок.

Бекки наклонилась было, собираясь поцеловать девочку, но резко остановилась, выпрямилась со вздохом и вышла.

Дверь, хотя и закрывалась неплотно, погрузила комнату в темноту, пронзенную лучом света, смехом, доносящимся от телевизора, и голосами ее спорящих родителей, но ребенку было не до сна.

Ей еще оставалось столько всего увидеть.

Повсюду и постоянно роились призраки, они слетались со всех сторон, куда бы она ни посмотрела. Полноцветный театр альтернатив, кинозал бесконечно множащихся возможностей.

И все самые выдающиеся призраки, знаменитые актеры, фигуры первого плана были ею.

Другие знакомые фигуры и много незнакомых тоже находились в поле ее зрения, когда оказывались близ множества Вэнги, пока имели какое-то отношение к ее жизни.

К миллиардам жизней, которыми она одновременно жила.

Другие Вэнги-призраки – она знала собственное одутловатое лицо благодаря множеству зеркальных поверхностей, благодаря тестам на уровень когнитивности в кабинетах десятков врачей, психотерапевтов и клиницистов – не были ни прозрачными, ни материальными, как Стив и Бекки, как кровать, в которой она с трудом отдыхала. Они все демонстрировали разные степени жизнеподобной полихроматичной полупрозрачности. Некоторые казались почти осязаемыми, более значимыми и привилегированными; другие были почти прозрачными, лишь слабыми намеками на форму и силуэт. Они были затиснуты на второй план, впритык друг к другу, обитатели мириада плавающих окон или неосязаемых телевизионных экранов, расположенных под самыми разными углами относительно друг друга: бесконечный коридор миров, исчезающих в бесконечности, переплетающихся, перемежающихся, в каждом находящемся в вечном перемещении окне, в котором видны двигающиеся актеры, двигающиеся потому, что эти многочисленные Вэнги вмешались в их жизни.

Некоторые из жизней в этом нескончаемом воодушевлении – они почему-то и более «близкие» ей – были идентичны тому, что она переживала каждую минуту, насколько она могла определить это, имея разум, не отточенный на логике, или рациональности, или линейном мышлении, разум, едва ли способный к сочувствию, но тем не менее навостренный тремя с лишним годами чутких наблюдений, непрерывных чувственных пересечений с этими призраками, эмпатии к ним, осознания их существования. Ближайшие Вэнги точно подражали всему, что происходило с нею. Казалось, что существует бесконечное число призраков этого типа, каждый из которых бесцельно воспроизводит печальное существование Вэнги.

Кроме того, существовало не менее удивительное число призраков разных Вэнги в одном более удаленном метафизическом месте, и они могли отличаться от нее мельчайшими, самыми крохотными и почти незаметными особенностями: свитер, застегнутый на другую пуговицу; ноготь, обкусанный до кожи, тогда как у нее целехонький; одеяло, натянутое на подбородок чуть дальше, чем на самом деле, – на какие-то четверть дюйма.

И за пределами этих слегка расходящихся между собой Вэнг диапазон различий не заканчивался, он простирался в безграничное разнообразие, выходящее за пределы здравого смысла, или восприятия, или воображения. Чем дальше, тем меньше становилось число Вэнг, которые выглядели все менее и менее похожими на нее. Вэнги с другими родителями, живущие в других домах. Вэнги в мирах, где жили и плодились иные флора и фауна. Вэнги среди пейзажей разорения или в раю. Эти коренным образом отличающиеся друг от друга инкарнации были наиболее рассеянными по миру, увидеть их или добраться до них было труднее всего, в ряду других более распространенных инкарнаций они находились далеко на периферии. Впрочем, иногда их окна оказываются в первых рядах парада, словно какие-то обстоятельства жизни Вэнги на мгновение приблизили их. Кроме того, Вэнги, приложив колоссальные усилия для того, чтобы сосредоточиться и разглядеть их, могли силой своей воли притягивать этих более отдаленных призраков на несколько мгновений, прежде чем они снова отдаляться от нее.

Эта постоянно колеблющаяся визуальная какофония сопровождалась довольно громким ревом, хотя, слава богу, гораздо более низкого порядка, чем визуальная часть. Так или иначе, но звуковой хаос заполнял ее уши. Все звуки из каждого живого окна – шумы неизвестного происхождения, сознательная речь, естественные явления – доносились до нее почти на уровне порога восприятия. Но в сочетании с составной невнятицей они поднимались на уровень универсального фонового шума, нескончаемого прилива подвижных воздушных молекул. Однако стоило Вэнге напрячься, как ей удавалось идентифицировать в общем шуме отдельные звуки, и тогда она слышала разные голоса, звук грома, кошачье мяуканье, а также звуки прибоя, сирен и ветра из тысячи миров: нескончаемую, безграничную неструктурированную симфонию.

Этот вихревой круг альтернативной реальности – набор визуальных образов, действие и шум – в той или иной степени сопутствовал Вэнге с самого рождения, с момента, который она отчетливо помнила, словно его усилили с тысячи перспектив.

Вытолкнутая из материнского чрева (и какое лицо, какое имя, какая история были утрачены с потерей этой материнской фигуры?) Вэнга вошла в мир в одном строю с другими, равняясь на десятки других новорожденных призраков, невидимых для всех, кроме нее, толпу Вэнг-призраков, заполнивших объективную реальность. Но в эмоциональном и психологическом кризисе момента, в состоянии шока и потрясения эти выстроенные в ряд, параллельные и орбитальные Вэнги отступали в нечто подобное укромному присутствию, которое можно было легко игнорировать в условиях доминирования нового сверхъединоутробного мира неведомых прежде ощущений. Таким образом призраки остались, они создавали только фоновый шум, и продолжалось это около года, когда маленькая Вэнга должна была обрести ключевые способности, свойственные другим детям ее возраста.

Но неожиданно в шестимесячном возрасте, когда ее нянчила на руках ее новая мать Бекки, в нейронной архитектуре Вэнги случился квантовый скачок, когда новые межнейронные связи вышли на арену и принялись подыскивать себе пары, по мере того как просачивались и потрескивали свежие соки и искры. Она достигла точки невозврата, каскада. Стены обрушились. Ее уровень восприятия расширился, увеличился, ринулся наружу, словно для того, чтобы встретиться со всеми ее двойниками, познакомиться с ними. Словно стаю вампиров, которых прежде сдерживала древняя стража, пригласили войти, и они роем влетели в ее сферу сознания, чем ввели Вэнгу в нечто подобное ступору, хотя и довольно усталому.

Наступило состояние осажденного сознания, информационной и чувственной перегрузки, которые годы спустя она восприняла как норму, как нечто для нее обычное.

Ей пришлось научиться модулировать эти эффекты, сводить их к минимуму, уделять минимальное внимание ее реальным, непосредственным обстоятельствам, например, как в тех случаях, когда ее сажали на горшок. И она могла перемещать луч своего внимания с одной итерации себя на другую. Но собранная вместе стая Вэнг-призраков управляла ее жизнью, и в значительной степени это происходило благодаря ее взаимодействиям с континуумом места ее рождения.

Она потерялась в собственных «я», почти утонула в своих двойниках. Всю свою энергию она расходовала на то, чтобы не утратить реальность своего собственного уникального существования, не рассеяться и не раствориться во множестве возможностей. Она каким-то образом чувствовала, как легко принять такую судьбу, как часто многие другие, похожие на нее, идут этим путем. И тем не менее день за днем она находила способы оставаться в собственной реальности, противиться зову всех своих призраков. Но делала она это, не игнорируя свои альтернативные «я» – невозможная задача, – а внимательно приглядывая за ними.

Она же в свой черед отмечала на себе не менее внимательные взгляды ее призраков. Да что говорить, некоторые из ее наиболее отдаленных – более продвинутых, более зрелых Вэнг, – казалось, пытаются войти с ней в контакт, дотянуться до нее через преграды измерений, их разделявших.