Поль Феваль – Капитан Фантом. Том 2 (страница 9)
– Через час здесь будет Черный Комин.
– Остается только ждать, – добавили Блант и Сони.
Макферсон промолчал.
– А каково ваше мнение? – спросил у него капрал.
Макферсон был человек рассудительный. Он давно бы уже носил офицерские эполеты, если бы не его пристрастие к
– Я полагаю, – произнес он каким-то странным тоном, – что мы совершили большую глупость, а мертвецам не нужны ни часы, ни кошельки.
– Думаете, французы могут нас убить? – резко спросил капрал.
– Бог этого не допустит, – с чисто шотландской убежденностью ответил Макферсон. – Французы ведь не испанцы. Они, конечно, сыграли с нами злую шутку, но на войне, как на войне, и шутка, которую мы с ними сыграем, будет ничуть не лучше. Я хорошо знаю Черного Комина. Он всех их уничтожит. Сейчас за их шкуры я не дам и шести пенсов.
– Положение их, конечно, незавидное, – несколько раздосадовано пробормотал Грант. – Но что вы имеете в виду, когда говорите, что мертвецам не нужны ни часы, ни кошельки?
– Я имел в виду вас, капрал.
– Говорите яснее.
– Капрал, мы совершили ошибку. Черному Комину столько же дела до нас, сколько до окурка выкуренной сигары. Он явится сюда, это несомненно, но лишь для того, чтобы уничтожить пехотинцев, за которыми гонялся всю ночь и все утро. Я так и вижу Черного Комина. Он сейчас мечется в своей палатке и сыплет проклятьями, словно сапожник, у которого разболелся зуб. Он, конечно, хороший солдат, но у него не все в порядке с мозгами, вы это знаете не хуже меня. Знаете, какая нас ждет участь, когда сюда явится Черный Комин? Есть три варианта: либо нас поджарят, закидав горящими просмоленными головнями, либо закидают пещеру гранатами, либо взорвут мину. Вот, что я думаю, капрал.
Слушавшие его шотландцы явно перепугались.
– Если после сегодняшней ночи он рвет и мечет, – упавшим голосом произнес Грант, – то тогда Макферсон прав и нам конец.
Блант и Сони полностью с ним согласились, и все четверо решили, что надо попытаться сбежать. Они уже потеряли много времени, но все вокруг продолжали крепко спать, и не было никаких признаков того, что любители приключений скоро вернутся.
Шотландцы потихоньку обследовали убежище и вскоре обнаружили полуразрушенную лестницу, ведущую к руинам. Грант с Макферсоном осторожно поднялись по ней и оказались на поверхности. Из соседних кустов доносились чьи-то голоса.
– Ты видел, Дени, – спросил один из стоявших на часах пехотинцев, – как из той дыры, откуда валит дым, вылез какой-то паренек и через камыши побежал в сторону палаток?
– Видел, – ответил Дени, – но нам приказали вести наблюдение и стрелять в каждого, кто приблизится, не называя пароля… Нам нет дела до этого паренька.
И Дени принялся насвистывать веселую песенку.
Грант и Макферсон испугались часовых и вернулись в подземелье. Возможно, французские солдаты пренебрегли бы такой опасностью. Все-таки их было четверо, и в худшем случае из четверых часовые могли положить только двоих. Но шотландцы, в отличие от французов, не любят полагаться на случай.
Каждый народ храбр по-своему. В открытом бою Грант, Макферсон, Блант и Сони, не моргнув глазом, бились бы вчетвером против двадцати противников, чувствуя локоть и плечо друг друга и вдохновляясь звуками волынки.
Они вновь стали исследовать подземелье, добрались до своего угла и попытались сдвинуть с места огромный камень. Все четверо были могучими парнями, но за камень невозможно было ухватиться, и ни у кого не было такой же длинной и тонкой руки, как у Жибоза, чтобы завести за камень веревку. Оставалась только галерея, через которую удалилась компания драгун и пехотинцев. Выбора не было, и шотландские гренадеры двинулись в галерею.
Идти пришлось в полнейшей темноте. Путь постепенно расширялся. Под ногами хрустел мелкий сухой песок. Они постоянно ощупывали стенки галереи, то сухие и шершавые, то мокрые и скользкие, словно тающий ледник. Все четверо молчали. Вокруг была мертвая тишина. Через некоторое время они остановились и стали прислушиваться.
Неожиданно за поворотом галереи до них донеслось какое-то бормотание и раздались звуки, усиленные эхом подземелья. Из-за закрытой двери послышались голоса, смех и удары барабана. Стало ясно, что противник находится за этой дверью.
Макферсон предложил дождаться, когда откроется дверь и сразу спрятаться за ней, пока французы не двинутся назад. Но товарищи с ним не согласились. Гренадеры были знакомы с этими подземельями и знали, что в них имеется большое количество ходов, ведущих к разрушенным строениям. Двигаясь по боковому проходу, полагали они, можно гарантированно добраться до какого-нибудь выхода.
Макферсон не стал спорить, но сказал:
– Мой кузен Фергюс Макферсон из Баденока умер от голода и помешательства в гротах Маастрихта в Голландии. Он отстал от проводника, и у него погас факел. У нас нет ни проводника, ни факела, а говорят, что это подземелье гораздо больше, чем гроты Маастрихта.
– Откуда ты знаешь, что твой кузен Фергюс умер от голода и помешательства? – спросил Грант.
– Потому что, когда через неделю его нашли в десяти минутах ходьбы от Мааса, у него рука была прогрызена до кости.
Все содрогнулись, помолчали и пошли дальше.
– Должно быть, Макферсон прав, – изменившимся голосом произнес Грант. – Кто знает, вдруг та самая дверь уже открыта? Давайте вернемся.
– Возвращаемся! – откликнулись гренадеры с печальной, но поспешной радостью. Потому как в ужасных обстоятельствах любая решимость прибавляет чуточку надежды.
А ситуация и впрямь была ужасной. Теперь группу возглавил Макферсон. Он вел всех смело, но слишком долго.
– Мне кажется, – сказал, стуча зубами, Блант, – что мы ушли в сторону от галереи.
Никто не ответил, и они пошли дальше.
Все уже задыхались и постанывали.
Впрочем, их еще не сломила усталость, ведь гренадеры шли по галерее не более сорока пяти минут. Их пока не мучили ни голод, ни жажда. Страха тоже не было. Все четверо были храбры, как львы. Но в подобных условиях природная смелость не спасает от чувства страха. Прошло еще немного времени, и у каждого заледенело в груди, в венах застыла кровь, а по вискам потек холодный пот.
Теперь они шли медленнее, потому что пол стал скользким, и под ногами появились какие-то обломки.
– Здесь мы еще не проходили, – сказал Грант.
– Придется положиться на Господа Бога, – отозвался Макферсон. – Все вы добрые христиане. Перекреститесь и начинайте молиться.
Он встал на колени и стал читать молитву. Другие сразу последовали его примеру.
Помолившись, он вновь пошел впереди всех. Теперь ему казалось, что душа освободилась от тяжести и идти стало заметно легче. По молчаливому согласию, несмотря на присутствие капрала Гранта, он стал старшим группы.
Прошло еще полчаса. Они несколько раз останавливались, чтобы прислушаться, но вокруг царила тишина. Мягкий песок под ногами сменялся каменными обломками. Такая смена происходила с одной и той же периодичностью, и это навело шотландцев на мысль, что они движутся по кругу.
– Дружище, – сказал Грант, обращаясь к Макферсону, – я больше не могу. Бог не желает, чтобы мы спаслись.
– Мы уже третий раз проходим по этим камням, – добавил Блант.
Что касается солдата Сони, то он был так подавлен, что не мог говорить.
И только Макферсон в этой опасной ситуации сохранял твердость духа.
– Друзья мои, – сказал он, – Бог велит нам помогать друг другу и не терять надежды, которая является одной из трех христианских добродетелей. Будьте мужественны.
Они взяли себя в руки и в четвертый раз прошли по тем же каменным обломкам.
– Нам надо присесть и отдохнуть, – твердым голосом сказал Макферсон. – Раз мы как-то попали в этот чертов круг, значит, так же сможем выйти из него. Друзья, пока мы сохраняем ясность ума, каждый из нас должен подумать о будущем, но не о загробной жизни, а о той, которую оставили на земле. Из одних и тех же злоключений разные люди выходят по-разному. Одни быстро гибнут, а другие упорно сопротивляются и ждут, когда к ним придут на помощь. Пусть каждый составит что-то вроде завещания, чтобы выживший обязательно исполнил последнюю волю своего друга и брата.
В темноте каждый нащупал руку Макферсона. Какое-то время шотландцы стояли прижавшись друг к другу, наконец Грант сказал:
– Если я не выйду отсюда, то вот вам мое последнее желание. Положите большой камень позади церкви в селении Лохоу, где я родился. Пусть Мэри Грант, моя бедная жена, приходит к нему, чтобы помолиться за человека, который так ее любил. Напишите на камне мое имя и мой возраст. Зовут меня Льюис Грант, а умер я в двадцать восемь лет.
– У меня нет жены, – сказал Блант. – Она умерла, рожая нашего второго ребенка. Расскажите моим детям, что их отец был солдатом и добрым шотландцем. Если они будут нуждаться, а у вас найдется лишний кусок хлеба, то отдайте его им. Лишь бы они не просили милостыню… Я умираю в тридцать лет, как добрый христианин.
У храбреца Бланта из груди вырвалось рыдание.
– У меня есть невеста, которую зовут Эллен, – сказал Сони. – У меня перед глазами стоят ее милое лицо и светлые волосы. Пусть тот, кто выживет, отправится в Инвернес и скажет, что Сони Дэви умер в двадцать два года, прижимая к губам медаль с образом Богородицы, которую Эллен повесила ему на шею перед отъездом.