Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 40)
Точно так же не нужно быть ученым, чтобы интересоваться, из чего сделаны вещи и откуда они происходят. Психолог Элисон Гопник выдвигает убедительный аргумент: ужасное поведение детей в двухлетнем возрасте может объясняться безумным любопытством малышей, которые ставят над миром эксперименты, делая что-то с людьми и предметами и наблюдая за результатами. И в возрастной психологии есть общее течение, начатое работами психолога Сьюзан Кэри, в рамках которого когнитивное развитие детей рассматривается как аналогия научного прогресса.
Критик может, однако, задуматься, насколько эти дорелигиозные и донаучные побуждения отражают эссенциализм в полном смысле слова, а не более общее желание детей манипулировать миром и понимать его. Я сам об этом задумываюсь. Меня убеждают данные экспериментов, приведенные в главе 1, что даже дошкольники — прирожденные эссенциалисты, поскольку они неявно уверены, что у категорий и индивидуально определенных объектов есть скрытые, незримые сущности. Но есть ли у них желание вступить в контакт с этими сущностями? Приносит ли им эссенциализм удовольствие? Думаю, нам рано об этом судить.
С взрослыми дело обстоит яснее. Даже те, кто явно отвергает религиозные убеждения, проявляют интерес к трансцендентному. Они не закрывают глаза на притягательность глубинной реальности, но реагируют на нее вне рамок организованной религии. Рассмотрим взгляды некоторых современных атеистов. Я упоминал о книге Ричарда Докинза, где говорится о трансцендентной привлекательности научных изысканий. Сэм Харрис известен своими нападениями на монотеизм, но он большой поклонник буддизма и описывает его как “самую полноценную из имеющихся у нас методологию раскрытия подлинной свободы сознания, не отягощенной никакими догмами”. И Кристофер Хитченс, автор книги “Бог не любовь”
Даже самые твердые рационалисты, следовательно, разделяют эту жажду трансцендентного. Если вы ищете индивидов, не обладающих ею, то вы, возможно, ошиблись биологическим видом.
Благоговение
Опыт трансцендентного может быть связан с поразительной (и недостаточно осмысленной) эмоцией — благоговением.
Много что может вызвать благоговение. Психолог Дахер Келтнер отмечает, что классические случаи — это столкновение с божественным. Знаменитый пример: обращение апостола Павла по дороге в Дамаск. Подробнее такая ситуация описывается в “Бхагавадгите”. Герой Арджуна спрашивает Кришну, может ли он увидеть “единый мир, движущееся и недвижное”, и тот дает ему “божественное зрение”. Арджуна видит “всех богов и сонмы различных существ... и всех провидцев, и божественных змиев”, и “свет тысячи солнц”, и бесконечность: “Возрадовался я, узрев не виданное прежде, но и преисполнилась душа моя страхом”*. Это и есть благоговение.
Со временем ученые начали рассматривать эту эмоцию и в контексте другого опыта, не связанного с божественным. В 1757 году Эдмунд Берк говорил о возвышенном — благоговейной реакции, испытываемой при звуках грома, созерцании произведений искусства и прослушивании симфонии. Для него ингредиенты возвышенного — это сила
Что общего у этих видов опыта? Келтнер и психолог Джонатан Хейт подчеркивают: это переживание необъятного — в физическом, социальном, интеллектуальном смыслах — и наша попытка осмыслить это переживание. Он отмечает, что когда мы испытываем благоговение, мы
Пер. В. Эрдмана.
чувствуем себя маленькими, что соответствует определенным физическим реакциям, которые иногда сопровождают этот опыт, когда люди становятся на колени, кланяются или сворачиваются клубком. (Когда Савл — будущий Павел — узрел свет на пути в Дамаск, он упал на землю.)
Благоговение с точки зрения эволюции — это загадка. Келтнер предполагает, что по сути это социальная эмоция, которая отражает “чувство почтения к коллективу”. В основном его запускает появление могущественных людей, объединяющих сообщество, и мы принижаем себя, ведя себя подобострастно по отношению к этим людям. В этом отношении благоговение похоже на социальные эмоции, такие как лояльность группе и ненависть к тем, кто в группу не входит. Это социальная адаптация.
Это интересная, но уязвимая гипотеза. Прежде всего, не ясно, почему благоговение вызывают сущности и опыт, которые не имеют ничего общего с укреплением коллектива — например, Большой Каньон, импрессионистская картина или кайф от ЛСД. Затем, есть что-то сомнительное в заявлениях, что у нас есть специальная эмоция на тот случай, когда нас восхищают могущественные люди. Ведь это не святые. Они вовсе не обязательно хотят общего блага — речь идет о раболепии по отношению к ним самим. Они хотят заполучить наших партнеров, наших детей, наши ресурсы. Так почему же мы должны быть запрограммированы с радостью все это им отдавать? Каким образом может развиться такая реакция? Представьте себе двух человекообразных, одно из которых готово пасть на колени и все отдать великому лидеру, а другое настроено цинически. Непонятно, почему гены первого имеют больше шансов на выживание и распространение.
Келтнер посчитал бы этот аргумент слишком циничным. Он видит в благоговении эмоцию, “преображающую людей, заряжающую их энергией для поиска смысла жизни и для службы высшему благу”. Я думаю, миру было бы лучше, если бы благоговения не существовало вовсе. Нам было бы лучше, если бы мы могли хладнокровно оценивать способности и цели вероятных лидеров и не столь легко впадать в экстаз. Келтнер говорит о тех, кто достоин благоговения — Ганди и Далай-ламе. Мне же на ум приходят Гитлер и Сталин, а также бесчисленные мелкие диктаторы, полигамные религиозные фанатики и мерзкие интриганы, готовые эксплуатировать эту психологическую слабость.
Если благоговение — не элемент социальной адаптации, то какова его альтернатива? Возможна гипотеза, не противоречащая работам Келтнера и Хейта: это не адаптация, а случайность. Людей притягивает глубинная сущность вещей. Мы любопытны, и добывание новых знаний вознаграждается удовлетворением. Элисон Гопник в интересной работе “Объяснение как оргазм” проводит связь между удовлетворением от оргазма как стимулом для дальнейшего секса и удовлетворением от хорошего объяснения как стимулом к дальнейшим исследованиям. Но хорошего может оказаться слишком много. Возможно, чувство благоговения возникает, когда система перегружена: слишком много то ли божественной силы, то ли человеческой виртуозности.
Представьте себе
Способность мыслить о несуществующих мирах — полезная вещь. Она позволяет вдумчиво оценивать альтернативные варианты будущего — незаменимая вещь при планировании наших поступков. Она позволяет видеть мир таким, каким его видят другие (даже если мы знаем, что они неправы) — важнейшее подспорье в обучении, лжи и соблазнении. И в сочетании с эссенциализмом она приводит нас к удовольствиям, занимающим главное место в современной жизни.
Прежде всего, она делает возможными художественные произведения и изобразительное искусство. Очевидно, что творцу таких произведений нужна сила воображения, но она необходима и аудитории. Удовольствие от вымысла недоступно, если вы не располагаете силой воображения, позволяющей создать альтернативную реальность. А удовольствие от изобразительного искусства часто связано с наличием пространства для интерпретации — обоснованных предположений о том, что происходило во время творческого процесса. Эстетическое наслаждение в определенной мере представляет собой процесс обратного проектирования, только вместо того чтобы физически разбирать объект, чтобы понять, как он сделан, вы делаете это в уме. Не имея воображения, вы получите удовольствие от красивых пятен краски на холсте, но никогда не насладитесь искусством так же, как нормальные люди.
Воображение делает возможными науку и религию, потому что обе рассматривают реальности, недоступные чувствам. От науки и религии ничего бы не осталось, если бы мы не могли вообразить ад под нами и рай над нами или если бы мы не могли представить идеальную сферу либо бесконечное пространство. Мы пришли бы в замешательство, если бы не были способны понять,' что некая жидкость выглядит как вино, но при этом является кровью Христовой, или что камень на самом деле составлен из частиц и энергетических полей. И то, чем мы занимаемся сейчас (думаем о том, что потеряли бы, если бы не имели силы воображения), тоже упражнение в воображении.