Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 22)

По этическим и практическим соображениям этот эксперимент мы не проводили. Но писатель Адам Гопник провел более мягкую его версию со своей пятилетней дочерью Оливией. Когда ее не было дома, аквариумная рыбка Блуи погибла. Гопник с женой принесли домой рыбку, неотличимую от Блуи. Но в последний момент они решили, что не будут лгать дочери — по крайней мере, не совсем, — и придумали историю: Блуи отправился в больницу, а это брат Блуи, его временный заместитель. Увидев эту идентично выглядящую (и ведущую себя так же) замену, Оливия не слишком обрадовалась.

“Я ненавижу эту рыбку, — сказала она. — Ненавижу. Я хочу Блуи”.

Мы пытались успокоить ее, но бесполезно.

“Но посмотри, он совсем как Блуи!” — слабо протестовали мы.

“Он похож на Блуи, — признала она. — Похож на Блуи. Но это не Блуи. Он чужой. Он меня не знает. Он не мой друг, я не могу с ним поговорить”.

Армии в облаках

Мы обсуждали случаи, в которых индивидуальные объекты приобретают особенное значение из-за контакта, обычно физического, с социальными существами, такими как знаменитости и те, кого мы любим. Мы также обсуждали случаи, когда объекты сами суть социальные существа, животные или люди. В следующей главе мы рассмотрим третий способ, позволяющий объектам стать особенными — благодаря той или иной связи с человеческими умениями, и это приведет нас в мир искусства.

Некоторые случаи наделения чего-либо ценностью очень необычны и интересны: индивидуальные вещи не являются социальными существами, но мы воспринимаем их в таком качестве. Не новость, что люди склонны очеловечивать, приписывать окружающим объектам человеческие качества. Дэвид Юм писал об этом в 1757 году: “Мы усматриваем на луне человеческие лица, в облаках — армии и в силу естественной склонности, если таковую не сдерживают опыт и размышление, приписываем злую или добрую волю каждой вещи, которая причиняет нам страдание или же доставляет удовольствие”*. По словам одного специалиста по когнитивным исследованиям религии, у нас “гипертрофирован социальный интеллект”.

Это может помочь нам объяснить детскую привязанность к любимым объектам вроде плюшевых мишек, одеял и мягких игрушек (которая иногда сохраняется и во взрослом возрасте). Педиатр и психоаналитик Дональд Вудс Винникотт предполагал, что дети используют эти вещи как заменитель матери (или материнской груди). Он называл их “переходными объектами”, чтобы отразить мысль, что это промежуточная станция на пути от привязанности к независимости. Это многое объясняет: сильную привязанность к ним детей и то, почему эти вещи мягкие и приятные, прямо как мама. Это также объясняет кросс-культурные различия: у японских детей реже встречаются такие предметы, чем у американских — предположительно потому, что они чаще спят рядом с мамой и, значит, у них меньше нужды в заменителе.

Пер. С. Церетели.

Если рассматривать такие объекты, как суррогаты человека, то дети должны быть привязаны к ним как к известным индивидам. Они должны быть незаменимы. И родители иногда сообщают, что дети ведут себя, будто так и есть: отказываются от починки объектов своей привязанности и упираются при предложении их заменить.

Чтобы исследовать этот вопрос, мы с Брюсом Худом использовали машину-дупликатор. Мы подбирали детей, у которых имелся объект привязанности. Он должен был соответствовать нескольким требованиям: кроме прочего ребенок должен был регулярно спать с этим предметом и обладать им хотя бы треть своей жизни. Родители приводили в лабораторию детей с этими предметами. В контрольную группу мы включили других детей, у которых объектов привязанности не было. Их родителей мы попросили принести какой-нибудь предмет, который ребенку просто нравится, например игрушку.

Участникам эксперимента было от трех до шести лет. Исследование было простое. В лаборатории им показывали “копировальную машину” и то, как она работает. Затем экспериментатор предлагал скопировать предмет, принесенный ребенком. Если тот соглашался, экспериментатор помещал объект в ящик, “копировал”, а затем (при закрытых дверцах) спрашивал ребенка, который из двух предметов тот хотел бы оставить себе. Большинство детей, не имевших объектов привязанности, выбирали дубликат: это же круто — копия, созданная машиной! Они были разочарованы, когда мы объясняли им, что это трюк и что их игрушки на самом деле не были скопированы. Дети с особыми объектами привязанности вели себя иначе. Некоторые вообще не позволили экспериментатору положить их вещь в “копировальную машину”. А большинство тех, кто позволил, предпочло забрать домой “оригинал”.

Когда эти исследования стали обсуждаться в прессе, Брюс получил следующее письмо:

Уважаемый д-р Худ!

...Моя 86-летняя мать все еще засыпает каждую ночь с подушечкой из ее детской колыбельки. Она разлучалась с ней лишь на одну ночь за все восемьдесят шесть лет, и это было в тот день, когда она забыла захватить ее с собой в бомбоубежище во время налета. Она взяла с нас обещание, что ее похоронят вместе с этой подушечкой. У нее даже есть имя — Билли.

Не думаю, чтобы она обменяла ее на копию.

Большинство предметов — не такие, как Билли. Мы готовы расстаться с ними или заменить их копиями. Но все вокруг нас — это либо социальные существа, либо нечто, что было в контакте с социальными существами, и даже у самых обыденных вещей есть история. Такова их сущность. А сущность некоторых из этих объектов — вроде Билли или Блуи, рулетки Кеннеди, свитера Джорджа Клуни, пениса Наполеона или пинеток моего ребенка — является источником грандиозного удовольствия.

Глава 5

Зрелища

Утром 12 января 2007 года молодой человек в джинсах, футболке с длинными рукавами и бейсболке зашел на станцию метро в Вашингтоне. Он вынул скрипку, поставил перед собой футляр, бросил туда несколько купюр, немного мелочи — и за следующие сорок три минуты сыграл шесть классических произведений. За это время мимо него прошло более тысячи человек.

Это был не обычный уличный музыкант. Это был Джошуа Белл — один из лучших в мире скрипачей, и играл он на своей скрипке стоимостью три с половиной миллиона долларов, сработанной в 1713 году Антонио Страдивари. Несколькими днями ранее Белл выступал в Бостонском симфоническом зале. Теперь же он стоял перед пассажирами метро, играя за монетки. Этот эксперимент придумал репортер “Вашингтон пост” Джин Вайнгартен. Он предложил провести “беспристрастную оценку общественного вкуса”: как люди отреагируют на высокое искусство в обыденном контексте, когда некому подсказать им, что именно и кого они слышат?

Люди провалили экзамен. Мимо скрипача прошло более тысячи человек, и Белл заработал чуть больше тридцати двух долларов. Неплохо, но ничего особенного. Пассажирам было все равно, что они слышат. Вайнгартен обсудил эксперимент с Марком Лайтхаузером, старшим хранителем Национальной галереи, и тот поместил это безразличие в широкий контекст:

Допустим, я возьму один из наших абстрактных шедевров — скажем, Элсворта Келли, — извлеку из рамы, спущу по пятидесяти двум ступеням, по которым люди поднимаются в Национальную галерею, пройду мимо гигантских колонн и принесу в ресторан. Эта картина стоит пять миллионов долларов. Допустим, мы в одном из тех ресторанов, где продаются оригинальные работы, написанные прилежными ребятами из Школы им. Коркорана⁶, и я повешу Келли на стену с ценником: “Сто пятьдесят долларов”. Никто не обратит внимания. Какой-нибудь куратор может бросить взгляд на картину и заметить: “Эй, а немного похоже на Элсворта Келли. Соль передайте, пожалуйста”.

Как выражается Вайнгартен, Джошуа Белл, спустившийся в подземку, предстал картиной без рамы.

В самом конце выступления мимо скрипача шла Стейси Фурукава. Она посетила концерт Белла несколькими неделями ранее и, смущенно улыбаясь, остановилась в нескольких метрах от музыканта. Когда он закончил играть, она представилась и протянула ему двадцать долларов. Вайнгартен не включил ее вклад в общую сумму как “вызванный узнаванием”: Фурукава отдала деньги потому, что узнала исполнителя, а не из-за музыки (или не совсем из-за нее).

Этот эксперимент — яркая иллюстрация того, как важен контекст при оценке выступления. В концертном зале с Джошуа Беллом музыка — одно дело, а в метро с каким-то нечесаным парнем в бейсболке — совсем другое.

Умно, но не так уж удивительно. Всем известно, что цена картины взлетает, если оказывается, что ее написал известный художник, и рушится, если обнаруживается, что это подделка. “Ночной дозор” — самая известная картина в Государственном музее в Амстердаме, но если завтра она окажется подделкой, ее цена упадет с безоблачных высот до нуля. Происхождение важно.

Это может показаться иррациональным. Если вам понравился “Ночной дозор”, когда вы думали, что автор — Рембрандт, почему картина должна вам нравиться меньше, если ее написал Вася Пупкин? Если вы заплатите большие деньги, чтобы послушать выступление Джошуа Белла, вам должно понравиться точно такое же выступление незнакомца. На холсте — та же краска. Вы слышите ту же последовательность звуков. Реагировать иначе — это значит выказать себя интеллектуально ленивым снобом со стадным мышлением.