Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 30)

— Опомнись, сын мой, опомнись, — отчаянно выла она. — Костёр! Костёр!

Свободной рукой секретарь схватился за кинжал, лезвие которого сверкнуло перед самым лицом испуганной женщины.

— Прочь, пока я не вышел из себя! Вместо того чтобы валяться здесь в пыли, постаралась бы прикрыть наготу дочери!

И, сорвав с неё платок, он набросил его на Эльзу, которая относилась ко всему происходящему совершенно безучастно, как будто последний остаток разума пропал у неё.

— Сжальтесь! Сжальтесь! — повторял, ползая на коленях, отец Марквард.

— Объявляю перед лицом Господа, что я не хочу мстить тебе за тех, кого ты уже успел погубить. Он Сам будет судить тебя за это. То, что я сделаю, я сделаю для ограждения ещё не погубленных жён и дочерей города Констанца.

— Я не всегда был таким, — в отчаянии лепетал монах, пытаясь оправдаться. — Я был добр, когда был молод. Однажды я полюбил женщину, но она была замужем, а я был монахом. Но я её всегда уважал. Во всём, что я потом делам, виновата церковь, а не я.

— Говори всё это Господу Богу. Он взвесит твои преступления и рассудит тебя. У меня нет времени для этого. Молись, ибо твой час настал.

— Сжальтесь! Сжальтесь! — вопил монах.

— Не хочешь молиться — твоё дело.

Секретарь поднял свой кинжал, но опять опустил его.

— Нет, не хочу марать клинок твоей кровью.

Схватив пояс монаха, он удавил его им.

Всё это произошло прежде, чем монах мог сообразить, в чём дело, и оказать какое-нибудь сопротивление. Фрау Штейн в ужасе со стонами уползла в угол. Эльза по-прежнему смотрела на всё тупым взглядом — её не тронули ни расширившиеся от ужаса глаза монаха, ни его исказившиеся судорогой черты, ни застывшее в покое смерти лицо.

Вдруг она испустила страшный крик. Выпрямившись во весь свой рост, она дико смотрела перед собой. Вскрикнув ещё раз, она как мёртвая опустилась опять. Брат долго смотрел на неё и повернулся к матери, сидевшей на полу, стуча челюстями.

— Это твоё дело! Клянусь Богом, не знаю, должен ли я оставить тебя в живых! Сколько ты получила за это?

— Нет, нет! — рыдала она. Страх смерти и тяжкое брошенное ей обвинение вернули ей способность речи. — Я дурная женщина, но этого я бы не сделала! Я не получила ничего. У неё был припадок, и я думала, что он действительно может помочь ей. Я однажды собственными глазами видела, как он изгнал беса из фрау Кёрлинг. Он клялся всеми святыми, что вылечит её, и я думала, что тут нет никакой опасности, потому что... потому что...

Несчастная женщина, кажется, впервые почувствовала весь свой позор.

— Потому что, — созналась она, потупясь, — имела основание думать, что он пришёл ко мне.

Сын бросил на неё взгляд, в котором странным образом смешано было презрение, гнев и сожаление.

— Ты моя мать, — промолвил он глухим голосом, — не знаю, что тебе отвечать. Посмотри теперь за дочерью, а я пойду известить епископа о всём происшедшем.

Отрезвлённая страшной картиной, фрау Штейн загородила ему дорогу. В ней невольно проснулись материнские инстинкты.

— Не надо, не надо! — кричала она, уже видя перед собой костёр. — Я пойду к королю. Он должен сегодня вернуться. Я не могла открыть тебе раньше, но теперь ты не можешь на это сердиться, ибо это спасёт нас всех: твой отец — король.

Она произнесла это с гордостью. Видимо, тщеславие овладело ею при воспоминании о прошлых днях. Но вдруг она отступила назад: лицо её сына было ужасно.

— Минуту тому назад я ещё думал, что ты наконец поняла, что такое грех! — воскликнул он. — Но некоторые родятся слепыми, и у них нет чувства добра и зла, чести и позора. И ты ещё гордишься тем, что было! А от кого же моя несчастная сестра? — спросил он, немного помолчав.

— Не... не знаю, — простонала она.

— Сегодня ночью я обозвал одну женщину потаскушкой, я, сын потаскушки! — тихо прошептал он. — Знаешь ли ты, — вдруг заговорил он с гневом, — знаешь ли ты, что должен был бы сделать с тобою твой муж? Он должен был бы убить тебя. А что, по-твоему, должен сделать я, носящий его имя? Ну, говори?

Женщина слушала его как будто в припадке безумия, загипнотизированная его блестящими глазами и страшным голосом. Вдруг она закрыла голову руками и побежала изо всех сил из комнаты. Не останавливаясь и не оглядываясь, она пронеслась по лестнице и выбежала на улицу.

Магнус Штейн посмотрел на дверь, в которую она выбежала, и глубоко вздохнул.

— Слава Богу, что она ушла! Всё-таки это моя мать. А мой отец — король! Король Сигизмунд, для которого освещают улицы, когда он отправляется в публичные дома! Желал бы я знать, кто был мой дед! Должно быть, это был какой-нибудь святой, иначе я не могу понять, откуда у меня такие понятия. Действительно, я могу гордиться своим происхождением, — добавил он с горькой улыбкой.

Его сестра по-прежнему безучастно сидела на своём месте. Он обернулся к ней.

— Несчастное существо! Как гласит писание? Грехи родителей на детях их до седьмого колена. Что мне делать с тобой?

Он обвёл глазами маленькую бедную комнатку. Солнце уже скрылись, и только на потолке кое-где бегали его слабые отблески. Внизу же всё было серо и угрюмо. Мебели не было, кроме простой кровати. Не было здесь и радостей жизни, — одно горе и скорбь. На подоконнике стояло несколько бледных и чахлых цветов. Все те, которые росли хорошо, Эльза отнесла в комнату брата. В клетке над ними висел маленький снегирь, которого однажды она нашла на улице с перебитым крылом. Обыкновенно он весело пел, но теперь и он как бы в испуге хранил молчание.

— Душа её по-прежнему невинна, да и тело вряд ли виновато. Но горе, если в один несчастный день преступление принесёт свой плод! Должен ли я убить его? — бормотал про себя Магнус Штейн, бурно расхаживая по комнате. — Не знаю, будет ли это справедливо. Нет, я не могу этого сделать.

Он круто повернулся, и его взгляд упал на мёртвое лицо отца Маркварда. Ему стало страшно. Он стиснул зубы и без церемонии поволок труп в соседнюю комнату. Тут он бросил его в угол и прикрыл салфеткой.

Вернувшись, он застал сестру в сильном испуге. Она сидела на кровати и глядела на него широко раскрытыми глазами.

— Ушли ли убийцы? — спросила она.

Брат переменился в лице.

— Здесь нет убийц, — строго сказал он, — не бойся ничего.

— А бедная Ядвига осталась жива? Я видела, как кровь текла по её лицу...

Магнус понял, что она говорит о событии, которое произошло пять лет тому назад, когда её служанка была убита у неё на глазах. Это так потрясло её, что с тех именно пор она и лишилась разума.

— Да, да, Ядвига жива, — отвечал он.

— О, как я рада! Я буду ухаживать за нею. Но почему теперь день? Ведь они только что были здесь, в глухую ночь.

Пять лет тому назад, проезжая через Францию, они остановились ночевать в каком-то уединённом домике, возле большой дороги. Ночью на них напала одна из разбойничьих шаек, которыми была наводнена в то время эта несчастная страна.

— Это не та комната, где мы спали!

Она бросилась к окну и распахнула его настежь.

— Как! Мы в городе! Что случилось? Ты должен объяснить мне!

Она вдруг изменилась. Медленность и обычная бессвязность её речи пропали. Голос стал звучен и бодр. Одно убийство лишило её разума, другое как будто вернуло ей его.

Брат стоял перед ней, не зная, надолго ли вернулось к ней сознание и следует ли считать его возвращение в такую минуту благословением или проклятием.

— Ты была очень больна, но теперь ты поправляешься, — промолвил он наконец.

— Это хорошо.

Маленькая птичка над цветами вдруг принялась петь, как будто поняла её слова. Сначала она пела робко и тихо, затем всё громче и веселее. Что-то тёплое почувствовал Магнус на своих глазах. Эльза стояла перед ним и осматривала самое себя.

— О, как я выросла! — воскликнула она.

Магнус, подавленный ужасом, молчал. Если раньше его сестре грозила какая-нибудь опасность, то теперь, когда она стала здорова, опасность эта стала куда больше.

— Ты была больна довольно долго — целых пять лет! — сказал он.

Он не смел сказать ей ничего более. Время шло, надо было решаться на что-нибудь и действовать.

Пять лет!

Она откинулась на кровать, как бы подавленная тяжестью этих долгих лет.

Она провела руками по лбу.

— Теперь я кое-что вспоминаю. Я помню какую-то женщину, которая всё стояла перед зеркалом, примеривая платья и надевая на себя бриллианты. Она бранила и била меня, когда я ей мешала.

Магнус только стиснул зубы.

— Помню ещё какое-то празднество, на котором другая женщина бранила меня, хотя она была молода и красива. Помню, как я закричала, и к нам подошла другая, ещё более красивая. Мне она очень нравилась. Когда она улыбалась, она была как ангел, вроде тех, которые, помнишь, были нарисованы в том французском городке на окнах. Но, увы! Я была больна, и мне всё это, должно быть, приснилось.

Помолчав немного, она заговорила опять:

— Это очень странно, но я хорошо помню этих обеих женщин. Лицо у одной было сурово, когда она говорила со мной, слова её были повелительны, она беспрестанно оглядывалась, как будто боялась толпы. Все стояли кругом нас и смотрели. Другая говорила со мной ласково, как будто боясь обидеть меня громким словом. Она не смотрела ни на кого, как будто никого вокруг нас и не было...

Магнус молчал. Он только крепче впился ногтями себе в руку, пытаясь решить мучительный вопрос, требовавший ответа.