Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 29)

Она говорила громко и угрожающе. Поднявшись с колен, она стояла перед крестом. Грудь её волновалась.

Но лик по-прежнему оставался неизменным, и знамения не было. Движением воздуха свечу едва не задуло, и на мгновение ещё большая тень легла на изображение Христа.

С тихим стоном она опять пала на колени.

— Не гневайся, Господи! Сжалься над мукой моею и пошли знамение. И я благословлю страдания свои, которые Ты дашь мне.

Холодные капли пота выступили у неё на лбу. Голос сделался хриплым, но лик был всё тот же, и знамения не было.

Свечи догорели и погасли. В комнате стало совсем темно, но женщина по-прежнему лежала неподвижно у подножия креста...

Холодным утренним светом засеребрилось окно. Медленно поднималась заря, освещая и крест, и надломленную женщину, распростёртую перед ним.

Наступал день. Он нёс новые силы тем, кто провёл ночь во сне, новые надежды тем, кто задыхался в отчаянии в ночной тьме. Но ей он не нёс с собой ни сил, ни надежд.

Сначала медленно, затем быстрее и быстрее разливался свет, по мере того как невидимое ещё солнце приближалось к горизонту. Холодные блики заиграли на кресте и на женщине с обнажённой шеей и руками. Дивный контур её плеч резко выделялся на фоне стены, а на голове её сияли бриллианты.

Майское солнышко тронуло наконец дома на противоположной стороне площади. Лучи его пробежали по унылой комнате и окутали женщину золотой своей сеткой. Но от этого распростёртая фигура казалась только ещё печальнее.

ГЛАВА VIII

Пробуждение

Выйдя от леди Изольды, секретарь пошёл бесцельно по безлюдным улицам, подставляя под свежий ночной ветерок свою горячую голову. Более по привычке, чем сознательно, он направился к себе домой. Но, дойдя до своего жилища, он остановился и пошёл назад. Он был уверен, что его мать засыплет вопросами: где он провёл ночь? Что он будет отвечать ей? Поэтому он решил идти прямо в ратушу и провести остаток ночи в своей рабочей комнате. Он не раз проводил здесь ночи за работой, и она уже привыкла к этому.

Медленно шёл он по спящему городу. Всё было объято безмолвием. Луна бросала свой холодный свет на мостовую, по которой он шёл. Бессознательно он направился к месту, где несколько часов тому назад произошла схватка. Трупы продолжали лежать на прежних местах. Эта часть города была не из лучших, и всякий запоздавший прохожий старался пройти её, не вмешиваясь не в своё дело. Секретарь тронул ногой человека, который едва не отравил его пеною. Теперь он был уже мёртв.

Магнус Штейн насупился и пошёл дальше. Вот, наконец, и ратуша. Он отпер и опять запер за собой ворота с большим по этой глубокой тишине скрипом, поднялся по тёмной лестнице и по коридорам, в которых гулко отдавались его шаги, направился к себе в комнату. Здесь он высек огонь и брезгливо осмотрелся.

Комната была в беспорядке: её ещё не вымели и оставили так, как она была после занятий. Очевидно, служители устремились все смотреть мистерию, рассчитывая, без сомнения, что к завтрашнему утру они ещё успеют прибрать комнату.

Секретарь спокойно зажёг лампу и подобрал бумаги, разбросанные по полу ветром: даже окно осталось, как было, открытым.

Открыв стол, где хранились его списки, он вынул некоторые и приготовился работать. Но мысли его были далеко, и совершенно машинально он стал складывать списки, не замечая того, что он соединяет их неправильно. Нетерпеливо махнув рукой, он сел, наконец, за стол и принялся писать. Но его рука то и дело останавливалась, он погружался в задумчивость, пока не замечал этого и силою воли не принуждал себя писать дальше.

И сюда заглянула в надлежащее время заря. Она тихонько прокралась сюда от озера, гася одну звёздочку за другой и набрасывая свой серебристый покров на тихую водную поверхность. Чаще и чаще вспыхивала она над городом, охватывая то какую-нибудь крышу, то башню. Окна в ратуше стали серыми. Свет лампы казался бледным и неестественным. А снаружи сначала редко и робко, затем чаще и увереннее стали доноситься утренние звуки.

В воздухе было холодно, и секретарь дрожал. Он просидел в своей комнате до двух часов дня. Затем захлопнул книгу и спрятал её. Заперев комнату на ключ, он спустился вниз и пошёл домой по залитым солнцем улицам.

Был чудный день. Улицы были переполнены разноцветной толпой. Знакомые приветствовали его, но никто, казалось, не радовался встрече с ним.

Магнус Штейн мрачно шёл вперёд, избегая широких площадей и выбирая узкие переулки. Свет и веселье как будто оскорбляли его. Медленно поднялся он по скрипучей лестнице в своё жилище. На площадке его встретила мать.

— Где ты был всё это время? — спросила она. — Я уже хотела послать за тобой кого-нибудь, но подумала, что ты, вероятно, пошёл с Фастрадой смотреть мистерию и решил провести у них всю ночь.

— Отчасти это верно, — произнёс сын. — Но остаток ночи и утро я провёл у себя в рабочей комнате: у меня была работа.

— Ты не должен работать так много, — сказала она мягче обыкновенного. Но сын и не заметил этой разницы в тоне. Не отвечая ничего, он вошёл к себе в комнату и сел.

— Нельзя ли мне дать стакан вина? Если, конечно, оно у нас есть.

— Есть, есть.

И с необычным проворством она отправилась за вином. Когда он выпил стакан, она заговорила снова:

— Не хочешь ли чего-нибудь съесть? Ужинал ли ты?

— Спасибо, я не голоден, — промолвил Магнус, с изумлением поднимая на неё глаза.

— Выпей ещё вина. Ты что-то бледен.

Это показалось ему подозрительным. Уже первые её слова подействовали на него неприятно. Каждую неделю в этот самый день происходило заседание городского совета, так что секретарь обыкновенно возвращался в этот день ночью. Она не могла знать, что вчера заседание было случайно отложено.

Он обвёл глазами комнату, но в ней всё было по-прежнему.

— Где Эльза? — спросил он.

— В своей комнате. Она сейчас придёт.

Он выпил свой стакан и стал ждать. Но Эльзы всё не было. Это показалось ему странным.

— Здорова ли она? — спросил он.

— Утром было довольно плохо. Знаешь, это часто с ней бывает. После обеда она как будто была очень утомлена, и я велела ей лечь отдохнуть. Она, вероятно, спит.

Трудно было объяснить себе эту внезапную нежность, и она не обманула Магнуса.

— Я пойду к ней сам, — сказал он, вставая.

— О, не надо, не надо, — вскричала фрау Штейн. — Она теперь спит, и её не надо будить. Иначе вечером ей будет хуже.

Она проговорила всё это очень спокойно, но взгляд её избегал сына.

Не говоря ни слова, он пошёл к двери.

— Не ходи! — закричала мать с раздражением. — Ты вызовешь у неё припадок.

Он не обратил внимания на её слова. Она вскочила и загородила ему дорогу.

— Подожди, — заговорила она, задыхаясь. — Я должна тебе сказать одну вещь. Сегодня утром ей было так плохо, как никогда. После припадка она казалось полумёртвой... Один святой человек обещал мне изгнать из неё беса... И теперь он у неё.

Жилы на лбу секретаря налились так, как будто хотели лопнуть. С гневом он схватил мать за руку.

— Это отец Марквард? — промолвил он сквозь зубы.

— Ради Бога! Постой! Не убивай меня! Другой, другой... святой человек!

— Ты лжёшь! — вскричал сын и оттолкнул её с такой силой, что она отлетела к двери и упала у стены. Не взглянув на неё, сын бросился вперёд и быстро подошёл к двери Эльзы.

Дверь была заперта. Сильным движением он сорвал её с петель и вошёл.

Женщина за дверью затаила дыхание. Слышно было, как с металлическим звуком упал на пол кинжал, выбитый из дрожащих рук искусителя. Раздался слабый крик монаха, сдавленного в могучих, не знающих пощады объятиях.

— Читай скорее себе отходную, — раздался суровый голос. — Час твой настал.

— Я изгонял беса, — визжал монах, поражённый смертельным страхом. — Демон всецело овладел ею. Но я выгнал его...

— Ну, стало быть, он теперь вселился тебе в душу. Через пять минут всё будет кончено.

Страшная опасность заставила монаха опомниться. Он опять прибег к своей обычной самоуверенности.

— Вы не смеете убить меня! — закричал он. — Это не пройдёт вам даром. Все знают, куда я пошёл. Кроме того, в моём столе лежит письмо, в котором вы обвиняетесь в ереси. У меня о вас довольно сведений. Если я не вернусь к себе, то письмо будет передано епископу.

Это была обычная хитрость монаха, при помощи которой он в своё время принудил к повиновению мастера Шварца и многих других. Никаких писем, по всей вероятности, им заготовлено не было, но так как проверить его было нельзя, то приходилось верить ему на слово.

В ответ на эту угрозу секретарь только рассмеялся. От смеха монах затрясся, словно в лихорадке.

— И ты думаешь запугать меня костром! Меня, который всю жизнь того и ждёт, что завтра окажется на костре.

И он рассмеялся опять. Его белые зубы ярко выделялись из-под чёрных усов.

— Но подумайте о вашей семье! Вспомните о матери, о сестре!

— Моя несчастная сестра не в своём уме. А моя мать так погрязла в пороках, что никакой духовный суд не признает её еретичкой. Через час я извещу твоего брата, где он может найти твой труп.

— О, сжальтесь, сжальтесь, — извиваясь, завизжал монах.

— Вчера одна особа, в тысячу раз лучшая, чем ты, упрекнула меня в том, что я беспощаден. Уж если я с ней был беспощаден, то буду таким и теперь.

Вдруг кто-то судорожно схватил его за рукав. То была его мать. Не имея возможности встать, она медленно подползла к нему.