Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 10)

Он повернул ручку двери и, пройдя через грязный коридор, вошёл прямо в жилую комнату.

В центре её за столом, уставленным остатками пищи, сидело три человека: женщина лет пятидесяти, казавшаяся, впрочем, моложе своих лет, девушка, которой не было ещё и двадцати лет, и мужчина, по-видимому, того же возраста, что и женщина. Волосы этой женщины не были ещё посеребрены сединой и, очевидно, когда-то отличались пышностью. В молодости она была очень красива и сохранила бы эту красоту и до сего времени, если б не её наглый взгляд, от которого её лицо теряло всякую красоту и привлекательность. Девушка также была красива — вылитая мать, какой она была лет двадцать тому назад. Разница только в том, что у матери, очевидно, никогда не было такого невинного и кроткого вида, как у дочери. Но и красота дочери имела свой недостаток. В её тёмных больших глазах совсем не было выражения, как будто их обладательница была лишена души. Она безучастно сидела на стуле, глядя прямо перед собой и, очевидно, не обращая ни на что внимания. Одета она была просто, но чисто, в платье голубого сукна, тогда как женщина, сидевшая с нею рядом, была наряжена в шёлк и бархат и одета по последней моде. Концы её рукавов волочились по полу, а на груди, которая была открыта, насколько позволяла тогдашняя свободная мода, красовалось ожерелье из рубинов и жемчугов — великолепная вещь, представлявшая странный контраст с бедной обстановкой комнаты.

Не менее замечателен был и мужчина, сидевший у стола. Его лицо, как и лицо женщины, было, очевидно, когда-то очень привлекательно, но с течением времени приобрело наглое и животное выражение, которое ещё более подчёркивалось большим, тяжёлым подбородком. На первый взгляд он придавал лицу выражение энергии и силы, которое соответствовало его репутации. Но если вглядеться в его впалые щёки и морщины вокруг рта, то становилось понятно, что этот человек никогда и ни в чём себе не отказывал, и что этот вид силы и энергии появлялся у него благодаря слабости тех, которые его окружали. Глаза его видели плохо, и вообще он имел сильно поношенный вид. Но в нём было что-то такое, что привлекает женщин известного сорта, из тех, которые или совсем не знают жизни, или знают её слишком хорошо. Для привлечения женщин другого типа он употреблял и другие средства, которые, говорят, никогда не изменяли ему.

Таков был отец Марквард, о котором мы уже имели случай упоминать. Его тонзура была выбрита по всем правилам, и покрой его рукавов мог бы вполне удовлетворить самого папу. Отец Марквард дорожил реальностью и не придавал никакого значения бесполезному тщеславию, вроде роскошных одеяний. Поэтому, когда кто-нибудь жаловался на него епископу, его брат, епископский секретарь, мог с негодованием сослаться на безукоризненность его одеяния, что в век общей распущенности было явлением незаурядным.

Все трое взглянули на секретаря, когда он вошёл в комнату. Через секунду на лице девушки появилась улыбка, как будто к ней внезапно вернулась душа. Но, увидев его строгий лоб, улыбка быстро исчезла с её лица, и её глаза по-прежнему приняли выражение пустоты.

— Поздно возвращаешься, Магнус. Мы думали, что ты уже пообедал, и потому не дожидались тебя, особенно ввиду того, что отец Марквард делает нам честь и обедает сегодня с нами, — сказала старшая из женщин, обращаясь к секретарю.

Было половина первого — обычный обеденный час. Но секретарь не обратил на это внимания.

— Мне было бы крайне неприятно, если б я заставил вас голодать из-за меня, — промолвил он холодно.

— Это моя вина, — вскричал отец Марквард. — Фрау Штейн так любезно упрашивала меня остаться, что я не имел мужества отказать. Может быть, мне не следовало бы соглашаться на её просьбы.

— Я уверен, что моя мать была бы очень огорчена вашим отказом, — отвечал секретарь вежливым тоном, в котором сквозила насмешка.

Потом он снял верхнее платье и сел к столу.

— Боюсь, что осталось не много, — сказала его мать. — Мы были так уверены, что ты не придёшь, что съели всё. Остался только кусок пирога.

— Благодарю вас, я не голоден. С меня достаточно и столь почтенного общества, — отвечал сын с угрюмой почтительностью.

— Стало быть, ты позавтракал. Если Магнус уже закусил, то не хотите ли взять этот кусок пирога, отец Марквард.

— Хорошо. Было бы жаль дать ему засохнуть. Это превосходный пирог и делает честь вашему искусству, фрау Штейн. Если вы, господин секретариус, отказываетесь...

— Отказываюсь.

— Тогда я позволю себе взять его.

У монаха был хороший аппетит, и он понимал толк в еде.

— Пожалуйста, достопочтенный отец. Я очень рад, видя ваш аппетит. Приятно видеть, когда человек таких строгих правил, как вы, позволяет себе несколько смягчать суровую дисциплину.

— Увы! Всем иной раз приходится уступать настояниям плоти, — не смущаясь, произнёс отец Марквард и принялся за еду.

Он привык, чтобы мужчины в тех семьях, которые он посещал, встречали его более или менее приветливо.

— Я сохранила для тебя свой кусок пирога, братец, — сказала девушка таким же странным и безжизненным голосом, как и её глаза.

Выражение нежности быстро мелькнуло на лице секретаря.

— Спасибо, дорогая моя, — мягко ответил он. — Кушай сама, я не голоден.

— Я сохранила для тебя свой кусок пирога, — повторила девушка, как будто она не слышала или не поняла его. И она подала ему тарелку с пирогом.

Глаза брата, не теряя своей нежности, приняли скорбный оттенок.

— Спасибо, дорогая. Если ты сохранила это для меня, то, конечно, я съем это.

Он взял у неё тарелку, а девушка, видя, что её желание исполнено, снова бессмысленно уставилась на стену. Несколько минут все молчали. Наконец фрау Штейн заговорила:

— Ты не очень разговорчив, Магнус. Наш гость может подумать, что ты не рад его посещению.

Сын поднял на неё глаза, в которых мелькал огонёк.

— Я не рад его посещению! Слишком даже много чести для меня принимать у себя человека такой чистоты и добродетели, который несёт за собой благословение Господне в каждую семью, которую он удостаивает своим посещением! Ведь за его благоденствие возносятся горячие молитвы по всему городу Констанцу.

Ирония была ужасна, ибо отец Марквард пользовался самой дурной репутацией в городе.

Фрау Штейн побледнела, да и сам монах был смущён. Он чувствовал себя в полной безопасности, пока эта безопасность зависела от страха народного. Но в манерах сидевшего перед ним человека было что-то такое, что заставляло его нервничать, хотя он и не чувствовал себя в опасности. Поэтому он отвечал ему с большей сдержанностью и осторожностью, чем сделал бы это со всяким другим.

— Вам угодно преувеличивать мои достоинства, высокоблагородный господин секретариус, — мягко отвечал он, стараясь не глядеть в горящие глаза собеседника. — Я только бедный монах и по мере сил служу Господу.

Опять наступила пауза.

— Нужно проститься с вами, фрау Штейн. Я знаю, что это неучтиво бежать сейчас же после обеда, но за мной присылал епископ, и мне нужно побывать у него до двух часов. Поэтому прошу извинить меня. Сердечно вам благодарен.

— Я знаю, что обязанность хозяйки — удерживать гостей, — возразила фрау Штейн. — Боюсь, однако, что наш дом не может служить приманкой для такого человека, как вы. Не понимаю, что сделалось с Магнусом. Я почти уверена, что он влюблён. Он обыкновенно не бывает таким угрюмым.

— Я не вижу, чтобы он был угрюм, — возразил монах.

Сказав ещё две-три любезные фразы, он простился и вышел.

— Для чего вы пригласили этого человека к столу? — строго спросил мать Магнус, лишь только дверь закрылась за монахом.

— О, Господи! Неужели ты хочешь, чтобы мы целый день сидели одни? Неужели ты хочешь, чтобы дверь моего жилища была закрыта для всех посетителей, пока я ещё не стара и не безобразна и люди не отказываются навещать нас? Что ж, неужели я должна жить монахиней? И их жизнь веселее, чем моя, я уверена.

— Это верно, — угрюмо согласился с нею сын. Женские монастыри пользовались самой дурной славой.

— Слава Богу, что ты хоть это понимаешь. Скверно уже одно то, что я и Эльза должны делать половину всей работы дома, то есть собственно я одна должна делать, ибо Эльза ни на что не пригодна. Скверно, что ты не можешь нанять мне прислугу, как у меня было прежде. Если нельзя пригласить к себе маленькую компанию, то тебе лучше было бы запереть меня на замок и приставить к дверям стражу. Держал бы уж меня, как в тюрьме.

— Слыхали вы, что говорят об отце Маркварде? — строго спросил сын, не обращая внимания на её тираду.

— Никто в мире не застрахован от клеветы. Я нахожу, что он очень мил и любезен. Он понимает, что должна чувствовать одинокая женщина.

— О, ещё бы! Но я вовсе не нахожу его милым. Это позор для человечества.

— О, Господи! Какие преувеличения! Люди не святые, это все знают. Монахи ведь тоже люди. С этим ничего не поделаешь.

— Конечно. Но если человек требует для себя власти как проповедник слова Божия и употребляет эту власть как средство для развращения других — что вы тогда скажите?

— Не моего ума дело решать такие вопросы.

— Да? В таком случае это моё дело. И я объявляю вам, что не желаю, чтобы этот Марквард переступал порог нашего дома.

— Кажется, ты хочешь, чтобы я умерла от одиночества и отчаяния! — плаксиво заговорила женщина. — Мало того, что мне нечего надеть, что я исполняю тяжёлую работу, плохо ем...