Пол Андерсон – Робинзоны Вселенной (страница 39)
И вот теперь, то ли в дреме, то ли в трансе, перед мысленным взором его двигалась процессия странных существ, похожих на людей, но не людей, поднимающихся в красное небо на своих странных кораблях и столетия спустя возвращающихся. (
«Но у нас есть фундамент, на котором можно строить. История целого мира.
Другого мира. Не этого.
А годятся ли для этого мира ответы мира другого?
Знание — всегда знание, — яростно напомнил он сам себе. — Знание — это сила, которая может спасти их…
Он встал и подошел к двери купола. Смотровое окошко (специально, по погоде, сделанное совсем крошечным) распахнулось, когда Лейстер отщелкнул шпингалет, и впустило в купол первые утренние лучи красного светила.
«Это не мое солнце. Это их солнце. Когда–нибудь они разгадают его тайны. С моей помощью. В результате моей единоличной борьбы за сохранение наследия истинного знания, целой технологии, способной вернуть их к звездам».
Он глубоко вдохнул и стал молча прислушиваться к звукам этого мира. К шуму ветра в кронах деревьев, к журчанью ручьев, к зверям и птицам, живущим под пологом леса своей таинственной жизнью, к неведомым пришельцам, которых когда–нибудь встретят его потомки.
И варварами его потомки не будут. Потому что в их распоряжении будет знание. Если возникнет у них искушение ступить на внешне заманчивую тропинку, оканчивающуюся на деле тупиком, всегда можно будет проконсультироваться; протянуть руку — и получить готовый ответ.
(Но почему в голове у него неумолчно звучат слова Камиллы?
«Разве истина не есть божественное проявление? — неистово потребовал он ответа у себя самого и у Вселенной. —
(Или закабалит? Может ли одна истина скрывать другую?)»
И внезапно жуткое видение представилось ему; ибо мысленный взор его, освободившись от рамок пространства и времени, заглянул далеко вперед, и раскинулось перед ним живое, трепетное будущее. Раса, выученная приходить к этому куполу за правильными ответами, к святыне, которой ведомы все правильные ответы. Мир, в котором нет места дискуссиям, ибо известны все ответы, а что выходит за их рамки, познанию не подлежит.
Варварский мир, где компьютеру поклоняются как Богу. Богу. Богу. Богу.
И этого Бога он создает собственноручно.
«Боже! Спятил я, что ли? Нет, — пришел бесстрастный недвусмысленный ответ. — Нет. Это с момента аварии я был безумен, но теперь пришел в себя. Морэй был с самого начала прав. Ответы, которые хороши для другого мира, здесь бессмысленны. Технология и наука являются технологией и наукой только на Земле. И если мы попытаемся перенести их сюда, один к одному, мы погубим эту планету. Когда–нибудь — не так скоро, как мне этого хотелось бы, но когда–нибудь обязательно — они разовьют технологию, укорененную в почве, камнях и ресурсах этого мира, взошедшую под его солнцем. Может быть, технология эта откроет им путь к звездам, — если им того захочется. Может быть, она откроет им путь через время или в бездонные глубины собственных сердец. Но это будет их путь, не мой. Я не Бог. Не в моих силах сотворить мир по собственному образу и подобию».
Все, что удалось спасти с корабля, он когда–то перетащил под купол терминала. Теперь он тихо отыскал среди штабелей то, что ему было нужно, и торопливо принялся соединять одно с другим, а в голове у него крутились старые слова другого мира:
Миров и светил бесконечен ход,
бесконечен путь мой.
Вернувшись к началу, замкнувши кольцо,
обретаю покой.
Твердой рукой он зажег смоляную свечу и уверенно поднес к кончику длинного фитиля.
Услышав взрыв, Камилла и Мак–Аран со всех ног бросились к куполу — как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот взметает к небу фонтан осколков и расцветает огненным цветком.
Провозясь какое–то время с массивным засовом, Гарри Лейстер начал осознавать, что выбраться у него не получится. На этот раз не повезло. Еле держась на ногах, он с гордостью обвел взглядом пылающую груду обломков. «Честное состязание, — завертелись в голове бессвязные мысли, — никакой форы… может быть, я все–таки действительно Бог, тот, который прогнал Адама и Еву из рая и перестал подсказывать им ответы, чтобы они сами отыскали свой путь и выросли… ни страхконцов, ни надувных подушек, пусть сами ищут путь, жизнь или смерть…»
Он не услышал, как они ломали дверь, и не почувствовал, как его выносят на воздух, но ощутил гаснущим сознанием, что рядом Камилла, и разлепил веки, и встретил сочувственный взгляд ее широко раскрытых голубых глаз.
— Я глупый безрассудный старик… — бессвязно зашептал он, чувствуя, как ее слезы капают ему на лицо.
— Не надо ничего говорить, — услышал он в ответ. — Я знаю, почему вы это сделали. В прошлый раз мы начали вместе, но не успели… о, капитан, капитан…
— Капитан чего? — прошептал он, закрывая глаза. И добавил, уже на последнем дыхании: — Капитана нельзя отправить в отставку. Проще пристрелить… вот я и пристрелил…
А потом красное солнце навсегда погасло, рассыпалось галактиками ослепительного света.
Эпилог
От гигантского корабельного корпуса не осталось даже шпангоутов — и те в конце концов отправились на склад; рудное дело будет развиваться на этой планете очень медленно, а с металлами будет очень напряженно еще в течение многих–многих поколений. До сих пор, проходя долиной, Камилла по привычке бросала взгляд на то место, где когда–то лежал разбившийся корабль. Все такой же легкой походкой шла она, следуя едва осознанному предчувствию, но волосы ее уже слегка припорашивала седина. За скальным гребнем высился высокий каменный памятник жертвам аварии; там же находилось кладбище, где жертвы первой жуткой зимы покоились бок о бок с жертвами первого лета и ветров безумия. Поплотнее укутавшись в меховой плащ, она покосилась на один из зеленых холмиков; но это было так давно, что грусть успела притупиться.
Спускающийся в долину с холмов Мак–Аран узнал ее издали (по знакомому меховому плащу и клановой юбке) и приветственно помахал рукой. Столько лет прошло, но стоило увидеть Камиллу, и сердце начинало колотиться; а, приблизившись, он взял ее руки в свои и несколько мгновений постоял, ничего не говоря.
— С детьми все, в порядке, — наконец произнесла Камилла. — Сегодня утром я была у Мхари. А тебя можно не спрашивать, и так видно, что вылазка была удачной.
Продолжая держаться за руки, они зашагали по Нью–Скаю. Их хозяйство располагалось в самом конце улицы; оттуда открывался вид на Восточный пик, из–за которого каждое утро в облаках тумана поднималось красное солнце; на краю участка отдельно стояло маленькое сооружение — метеостанция, за которую отвечала Камилла.
Зайдя в гостиную (общую для полудюжины семей), Рафаэль скинул меховую куртку и сразу прошел к огню, Как и большинство колонистов, не носящих кильтов, он предпочитал кожаные брюки и мягкие клетчатые рубашки цветов клана.
— Дома никого?
— Юэн в госпитале; Джуди в школе; Мак отправился с погонщиками, — ответила Камилла. — А если Тебе не терпится взглянуть на детей, то они все, по–моему, на школьном дворе — кроме Аластэра. Он сегодня у Хедер.
Подойдя к окну, Мак–Аран увидел хорошо знакомую треугольную крышу, школы. «Как быстро вытянулись наши дети, — мелькнула у него мысль, — а взглянешь на их мать — и не подумаешь, что четырнадцать лет прошло». Уже подрастали семеро, переживших жуткий зимний холод пятилетней давности. Каким–то образом Мак–Аран с Камиллой вытерпели все перипетии первых тяжелых лет; и хотя у Камиллы были дети от Юэна, Льюиса Мак–Леода и еще от кого–то (от кого именно, Мак–Аран не знал; Камилла, как он подозревал, тоже), двое старших ее детей и двое младших были от него. Самая младшая, Мхари, не жила с ними; за три дня до ее рождения умер при родах ребенок Хедер, и Камилла, никогда не стремившаяся выкармливать ребенка, если была возможность воспользоваться услугами кормилицы, отдала Мхари на воспитание Хедер; когда пришло время отлучать девочку от груди, Хедер не хотела ее отдавать, и Камилла согласилась, чтобы Мхари оставалась у Хедер — хотя навещала ее почти каждый день. Хедер была одной из тех, кому не повезло; за четырнадцать лет она родила семерых, но только один из детей прожил больше месяца. Кровные связи в колонии значили не слишком много; матерью ребенка считалась та, кто о нем заботится, отцом — тот, кто учит. У Мак–Арана были дети еще от трех женщин, и обо всех он заботился одинаково; но больше всего по душе была ему. Лори, странная дочь Джуди, которая уже в четырнадцать лет была выше мамы; полколонии называли ее подменышем, но почти никто не догадывался, кто ее настоящий отец.
— Ну что, бродяга, — спросила Камилла, — когда снова в дорогу?