Побуждение Ума – ПОПАДАНЕЦ. НИЩИЕ ДУХОМ, ИЛИ ИГРА В БУДУЩЕЕ (страница 5)

Сейчас не шло.

Он читал страницу. Глаза пробегали по строчкам, складывали буквы в слова, слова в предложения. Мышкин говорил что-то о смерти, о вере, о красоте, которая спасёт мир. Илья Ильич дочитывал до конца абзаца и понимал, что не помнит ни слова. Вообще. Как будто читал воду. Пустоту.

Он возвращался назад, перечитывал снова. Те же буквы, те же слова. Мышкин всё так же говорил о смерти. А мысли Ильи Ильича были не здесь. Они были там — в метро, в столовой, на лестнице. С парнем с гитарой. С Машей и её сумками. С «попаданцами», которые живут понарошку. С собственным отражением в тёмном стекле.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Книга легла на грудь, поверх кошки. Марфа недовольно шевельнулась, но не ушла — только переложила голову поудобнее и замурлыкала громче. Тёплая, тяжёлая, живая. Единственное, что было сейчас реальным.

Илья Ильич смотрел в потолок. Трещина, знакомая до каждого изгиба, тянулась от люстры к окну, разветвлялась мелкими прожилками. Он изучил её за годы лежания на этом диване лучше, чем собственное лицо.

Почему не идёт? Раньше шло. Раньше вообще много чего шло. Он читал запоем, мог проглотить том за вечер. Спорил мысленно с авторами, соглашался, злился, перечитывал абзацы, от которых захватывало дух. А сейчас — пусто. Буквы есть, а смысла нет. Или есть, но он не пробивается. Как сквозь вату.

«Раньше» — это когда? Он попытался вспомнить, когда в последний раз книга захватывала его, вытаскивала из этой комнаты, из этой жизни. Год назад? Пять? Десять? Память молчала. Только смутное ощущение, что когда-то было иначе. Когда-то он был другим. Живее, что ли.

Мышкин. Князь Мышкин. Идиот. Тоже был не от мира сего. Смотрел на людей и не понимал, как можно жить такой жизнью — мелочной, злой, расчётливой. Хотел добра, хотел любви, хотел всех спасти. И что с ним стало? Сошёл с ума. Вернулся туда, откуда пришёл, — в швейцарскую клинику, в темноту, в ничто.

«А со мной что станет?»

Мысль пришла тихо, без драмы, просто как вопрос. Илья Ильич погладил Марфу по спине. Рука двигалась механически, сама собой, от холки до хвоста, от холки до хвоста. Кошка урчала, как маленький моторчик, и тепло её тела разливалось по животу, успокаивало, усыпляло.

Что с ним станет? Ничего. Он так и будет лежать на этом диване, гладить кошку, смотреть в потолок и пытаться читать Достоевского, который больше не открывается. Будет ходить на работу, считать чужие цифры, обедать в подвальной столовой, ездить в метро с мёртвыми лицами. Будет проходить мимо женщин с тяжёлыми сумками и ненавидеть себя за это. А потом умрёт. И никто не заметит. Даже Марфа — её кто-нибудь заберёт или выкинут на улицу.

Шум машин за окном не менялся. Ровный, бесконечный, как дыхание большого зверя. Город дышал, жил своей жизнью, не имеющей к нему никакого отношения.

Илья Ильич закрыл глаза. Книга сползла с груди на диван, раскрылась где-то в середине, страницы загнулись под тяжестью собственной бумаги. Марфа мурлыкала, урчала, грела.

Тишина была полной, хотя машин за окном не становилось меньше. Тишина была внутри — та самая, которую он рассматривал утром в зеркале. Пустота. Ровная, гладкая, без ответов.

Он провалился в сон, сам не заметив как. Так проваливаются в яму — вдруг, сразу, без переходов. Книга осталась лежать на диване раскрытой. Кошка спала у него на животе. За окном гудел город, освещая потолок отсветами фонарей и редких машин.

Ничего не менялось. Ничего никогда не менялось.

Сцена 10. Телевизор

Он очнулся от того, что в комнате кто-то орал. Резкие, надрывные голоса пробивались сквозь сон, рвали тишину, заставляли сердце биться чаще. Илья Ильич открыл глаза, не сразу поняв, где он. Диван, потолок, кошка на животе — свои. Чужие — в телевизоре.

Экран горел синим светом в углу комнаты. Он не помнил, когда включил его. Может, перед тем как лечь с книгой, нажал на пульт автоматически, пальцы сделали своё дело, а мозг отключился. Теперь на экране кипела жизнь — та самая, громкая, чужая, которая не имела к нему отношения, но лезла в уши, требуя внимания.

Пятеро. Четверо мужчин и одна женщина. Все сидели в студии, за столами, и кричали. Рты открывались широко, руки взлетали вверх, пальцы тыкали в сторону оппонентов, лица налились кровью, глаза горели ненавистью. Тема бегущей строкой ползла внизу экрана: «Кто виноват в развале? Кто ответит за разруху?»

Они кричали все сразу. Никто не слушал друг друга. Женщина пыталась перекричать толстого мужчину в пиджаке, толстый мужчина бил кулаком по столу, молодой с бородкой вскакивал с места и указывал пальцем в потолок, ведущий разводил руками и тоже открывал рот, пытаясь вставить хоть слово. Какофония. Базар. Бесовщина.

Илья Ильич смотрел минуту. Может, две. Лица мелькали, голоса накладывались друг на друга, слова теряли смысл, превращаясь в чистую агрессию, выплеснутую в эфир. О чём они? Да какая разница. Важно было орать. Важно было доказать, что ты прав, а он — дурак, враг, предатель. Важно было победить в этом словесном мордобое, где судьи — зрители, которые тоже орут у своих экранов.

Он потянулся за пультом. Нашёл на диване, нажал кнопку.

Звук умер.

Тишина упала на комнату, как одеяло. Стало слышно шум машин за окном, дыхание Марфы, собственное сердце. И — картинка. Люди на экране продолжали кричать, но теперь без звука. Рты открывались и закрывались, как у выброшенных на берег рыб. Руки махали в пустоте. Лица кривились в гримасах ярости, но ни одного звука не вылетало из этих ртов.

Илья Ильич смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Сначала щекотка в горле. Потом дрожь в губах. Потом — смех.

Он засмеялся. Тихо, сдавленно, почти беззвучно. Рыбы. Настоящие рыбы в аквариуме, которые бьются о стекло, открывают рты, требуют корма, требуют внимания, требуют, чтобы их услышали, — а их не слышно. Стекло не пропускает звук. Только картинка. Только эти судорожные движения, эти выпученные глаза, эти рты — чёрные дыры, из которых ничего не вылетает.

Смех душил его, вырывался наружу всхлипами. Марфа подняла голову, посмотрела на хозяина с недоумением, снова уронила морду на лапы. Ей не было дела до рыбок в ящике. Ей было тепло и сытно.

А потом смех прошёл. Так же внезапно, как начался. И стало холодно.

Илья Ильич смотрел на экран, и холод разливался по груди, по животу, по рукам. Лица на экране всё так же кривились, рты всё так же открывались, руки махали. Но теперь он видел другое.

— Это же мы, — прошептал он в тишину. — Это наше лицо.

Кричащее в пустоту. Никто не слышит. Никто не слушает. Все кричат сами, все машут руками, все хотят быть правыми, все хотят победить в этом бесконечном споре, который не имеет значения. Потому что за стеклом — тишина. Потому что за стеклом — такие же рыбы, только в другом аквариуме. Потому что никто никого не слышит уже давно.

Он смотрел на немой экран, и ему казалось, что он видит не телевизор, а окно в огромный зал, где человечество корчится в судорогах собственной злобы, собственного бессилия, собственной глупости. И все эти крики, все эти споры, все эти «кто виноват» и «что делать» — просто шум, которым люди заполняют пустоту внутри. Потому что если замолчать — услышишь её. Эту пустоту. Которая у каждого своя, но на всех одна.

Телеведущий на экране что-то говорил, обращаясь к камере. Рот его открывался широко, глаза смотрели прямо на Илью Ильича, рука указывала куда-то в сторону. Он был похож на проповедника, вещающего истину, но без звука это выглядело жалко. Жалко и страшно.

Илья Ильич поднял пульт, нажал красную кнопку. Экран моргнул и погас. Чернота. Теперь в комнате было действительно тихо. Только машины за окном. Только Марфа. Только он сам и его мысли, которые никому не нужны, как крики тех, кто остался в чёрном ящике.

Он долго сидел в темноте, глядя на погасший экран. Потом перевёл взгляд на книгу, валявшуюся на диване. «Идиот». Мышкин смотрел на людей и не понимал, как можно жить такой жизнью. А Илья Ильич понимал. Можно. Именно так и живут. Кричат в пустоту, пока не охрипнут. А потом умирают. И никто не слышит.

— Господи, — выдохнул он. — Господи, помилуй.

Слова пришли сами, откуда-то из детства, из бабушкиных молитв, которые она шептала перед сном. Он не верил в Бога. Но сейчас эти слова легли на душу, как камешки на дно, — тяжело и спокойно.

Марфа заворочалась, перевернулась на другой бок, подставила пузо. Илья Ильич погладил её, механически, и уставился в потолок, где трещина тянулась от люстры к окну, разветвляясь мелкими прожилками. Карта его жизни. Пройденная до конца.

Сцена 11. Интернет

Телефон лежал на груди. Илья Ильич взял его сам не знал зачем — просто рука потянулась, пальцы нащупали холодный пластик, большой палец привычно ткнул в кнопку разблокировки. Экран вспыхнул синим светом, осветив потолок, лицо, кошачий бок.

Лента потекла.

Он листал. Сверху вниз, сверху вниз, одним движением большого пальца, отработанным до автоматизма. Картинки мелькали, сменяя друг друга, выхваченные из чужих жизней, чужих кухонь, чужих постелей. Вот женщина красит губы — крупным планом, тюбик, кисточка, розовый блеск на нижней губе. Вот кошка — не Марфа, чужая, полосатая, жрёт корм из миски с цветочками. Вот двое ссорятся в комментариях — матерятся, оскорбляют друг друга, кидаются скриншотами, как какашками.