Побуждение Ума – Хроники здесь и сейчас. Том Второй (страница 3)

На них платки. Цвета разные — синие, коричневые, в цветочек, но все повязаны одинаково: концами назад, узел под подбородком или сзади, если тепло. Пальто или куртки — старые, но опрятные, застёгнутые на все пуговицы, даже если на улице жара. Ноги в тёплых чулках и ботинках на шнурках, которые развязываются, и тогда одна из них наклоняется, долго и трудно, чтобы завязать снова.

У ног — сумки. Клетчатые, на колёсиках, с длинными ручками. Они приехали из магазина, или только собираются ехать, или просто прикатили их с собой, потому что в сумке — всё, что может понадобиться: кошелёк, очки, яблоко, лекарства. Сумки стоят у скамейки, прислонённые к ножке, или лежат на асфальте, и колёсики смотрят в разные стороны.

Они разговаривают.

Голоса негромкие, но если прислушаться — слышно. О болезнях, о пенсиях, о детях, которые редко звонят, о внуках, которые выросли и уехали, о соседях, о том, что в третьем подъезде опять кто-то умер, о том, что цены поднялись, о том, что погода в этом году совсем не та, что раньше. Иногда они молчат. Просто сидят, смотрят перед собой, и молчат. Тогда слышно только, как шелуха от семечек падает на асфальт, и голуби, которые тут же подбегают, клюют, воркуют, перебирают лапками.

Одна из них грызёт семечки. Быстро, ловко, двумя пальцами — щёлк, шелуха в сторону, семечко в рот. Пальцы у неё тёмные от шелухи, но она не замечает. Другая держит палку — просто держит, между колен, опираясь на неё ладонями. Палка старая, с резиновым наконечником, стёртым до металла. Третья вяжет. Клубок ниток лежит в сумке, спицы мелькают медленно, но ровно, и шарф или носок, который она вяжет, растёт по миллиметру, незаметно, как растёт трава.

Можно пройти мимо.

Они проводили тебя взглядом — и забыли. Ты для них — один из многих, кто выходит из этого подъезда. Они знают тебя в лицо, но не знают имени. Им достаточно знать, что ты свой, что ты живёшь здесь, что ты существуешь — часть этого двора, этой скамейки, этой жизни.

А можно сесть.

Скамейка скрипнет под тобой — доски или железо отзовутся весом. Сиденье холодное или тёплое — в зависимости от погоды и от того, сколько времени здесь уже сидели до тебя. Сядь на край, если не хочешь мешать. Или рядом с ними, если есть место.

Тогда ты увидишь подъезд снаружи.

Тот самый, из которого ты только что вышел. Дверь — тяжёлая, железная, с облупившейся краской. Стекло в двери — зарешёченное, мутное, за которым угадывается лестница. Кнопки домофона, стёртые пальцами. Козырьки над подъездом, на которых голуби сидят и оставляют белые следы. Окна — твоё окно, если знать, где считать, — смотрит во двор, и ты видишь его теперь снизу, с земли, и думаешь: а там сейчас пусто, там тихо, там ждут, когда ты вернёшься.

Старушки не обращают на тебя внимания. Или обращают, но не показывают. Одна может кивнуть — чуть заметно, просто так, потому что кивнула бы любому, кто сел рядом. Другая может спросить: «Не холодно?» или «Не дождь ли собирается?» — просто чтобы сказать что-то, чтобы голос прозвучал.

Можно ответить. Можно промолчать и улыбнуться.

Здесь, на скамейке, время течёт иначе. Не так, как в городе, где все спешат. Здесь оно тягучее, как кисель, как те самые минуты, когда уже ничего не надо делать, когда можно просто сидеть и смотреть. Старушки это знают. Они уже научились этому — сидеть и смотреть. И ты, если сядешь рядом на минуту, тоже можешь научиться.

Голуби у ног. Шелуха от семечек. Разговор о том, что в третьем подъезде опять кто-то умер.

Можно встать и пойти дальше.

Скамейка скрипнет, провожая. Старушки кивнут — может быть, тебе, может быть, своим мыслям. Ты уже уходишь, а они остаются. Они всегда остаются. Они — стражи порога, хранители двора, те, кто видит всех, кто входит и выходит, и молча благословляет каждый шаг.

Иди. Они постерегут.

Глава 6. Детская площадка

Дорожка ведёт дальше, и вот она — детская площадка.

Её видно издалека: яркие пятна горок, качелей, каруселей. Красные, синие, жёлтые — краски выгорели на солнце, облупились на морозе, но всё равно они первые, что замечаешь. И звук. Детские голоса — тонкие, звонкие, пронзительные, они разносятся по всему двору, проникают в каждую щель, даже если ты закроешь окна.

Ты подходишь ближе.

Здесь всегда кто-то есть. С утра до вечера. Утром — мамы с самыми маленькими, теми, кто ещё не ходит в сад, и они копаются в песочнице, пока мамы сидят на скамейке, пьют кофе из пластиковых стаканчиков и разговаривают. Днём — постарше, те, кто пришёл из школы, и они носятся по площадке, как ураган, оставляя за собой разбросанные игрушки и сбитых с ног малышей. Вечером — опять мамы, но уже другие, те, кто забрал детей из сада, и детям надо выпустить пар перед сном.

Сейчас здесь — дети.

Они бегают. Кругами, зигзагами, без всякой цели, просто потому что ноги несут. Кричат. Не словами, а просто кричат — от радости, от возбуждения, от полноты жизни, которая не умещается внутри и выплёскивается наружу этим криком. Иногда крик переходит в визг, и тогда кажется, что кто-то поранился, но нет — просто мяч улетел, просто догонялки, просто жизнь.

Качели.

Они всегда в движении. Скрип-скрип — металл о металл, цепь о цепь, если качели на цепях. Если на пружинах — то мерное покачивание, скрип пружины, которая сжимается и разжимается. Дети на качелях летают вверх-вниз, вперёд-назад, зажмурившись или глядя в небо, и каждая секунда полёта — вечность.

Пустая качель стоит и ждёт. Доска сиденья чуть тёплая от солнца или мокрая после дождя. Цепи неподвижны, но ветер чуть шевелит их, и они позвякивают — тихо, как будто напоминая: мы здесь, мы готовы.

Песочница.

Огорожена досками, крашеными или гнилыми, но крепкими. Песок внутри — жёлтый, серый, местами тёмный от воды, если недавно прошёл дождь. Следы. Целая карта следов: маленькие ямки от пяток, глубокие — от коленок, размазанные — от ладошек, и узоры — от совков, от грабель, от формочек в виде звёздочек и рыбок.

Вот ведёрко лежит на боку, из него высыпался песок, и рядом — формочка, перевёрнутая, и совок, забытый. Хозяин уже убежал, увлёкся чем-то другим, а ведёрко ждёт. Потом придёт мама, соберёт всё в пакет, и ведёрко уедет домой, до завтра.

Рядом с песочницей — куличики. Ровные, с донышком, украшенные камешками или травинками. Кто-то строил город, кто-то — просто ставил формочку и переворачивал, чтобы получился ровный песочный цилиндр. Теперь куличики сохнут, ветер сдувает с них песчинки, и скоро они рассыплются, станут просто частью песочницы.

Мамы на скамейках.

Их глаза всегда на детях. Даже когда они смотрят в телефоны, даже когда разговаривают друг с другом, краем глаза они видят — где ребёнок, что с ним, не упал ли, не плачет ли. В руках — бутылочки с водой, пачки сока, печенье в раскрытых пачках. Сумки у ног — огромные, как у альпинистов, набитые сменной одеждой, салфетками, игрушками, всем, что может понадобиться в любой момент.

Мяч.

Он лежит посреди площадки, оранжевый, резиновый, в грязных разводах. Только что по нему били ногой, и он улетал в кусты, и его доставали, и снова били. Сейчас мяч отдыхает. На него наступит кто-то маленький, покатит его дальше, и игра начнётся снова.

Ты стоишь и смотришь.

Можно пройти мимо — быстро, не оглядываясь. Детские крики останутся за спиной, смешаются с шумом машин, с вороньим граем, с ветром. Можно остановиться на минуту — просто постоять у края площадки, никому не мешая.

И тогда — если позволить себе — можно вспомнить.

Ты тоже был здесь. Когда-то давно. В другой жизни, в другом городе, на другой площадке — или на этой самой, если ты живёшь здесь с детства. Ты тоже бегал, кричал, падал, разбивал коленки, плакал, и мама дула на ссадину, и боль проходила, потому что мама подула. Ты тоже качался на качелях, зажмурившись, и небо то приближалось, то улетало, и казалось, что ты можешь долететь до самого верха, до облаков. Тоже строил куличики, и кто-то наступал на них, и ты злился или плакал, а через минуту уже забывал и строил новые.

Детство не уходит. Оно остаётся в песке, в скрипе качелей, в мяче, который катится по асфальту. Оно ждёт, когда ты вспомнишь.

Можно не вспоминать. Можно просто смотреть.

Мальчик лет пяти залез на горку, сидит наверху, не решается съехать. Смотрит вниз, где мама машет рукой: «Давай, смелее!» Он мнётся, перебирает руками по краям, потом закрывает глаза — и съезжает. Визг, песок из-под попы, и вот он уже внизу, смеётся, и лезет снова.

Девочка в розовой куртке кормит голубей. Крошит булку, бросает горстями, и голуби облепили её со всех сторон, воркуют, толкаются, лезут прямо под ноги. Она не боится, она смеётся, и мама рядом снимает на телефон.

Двое мальчишек ссорятся из-за машинки. Один тянет к себе, другой не отдаёт. Через секунду оба ревут, и мамы бегут разнимать, а машинка валяется в стороне, никому не нужная, пока мальчишки не забывают, из-за чего шум, и не начинают играть вместе снова.

Ты смотришь.

В этом нет никакой твоей задачи. Не надо учиться у детей, не надо вспоминать себя, не надо ничего делать. Можно просто быть здесь, рядом, дышать этим воздухом, где пахнет песком, мокрой резиной от качелей, детским потом и мамиными духами.

Потом можно пойти дальше.

За спиной останутся крики, скрип, смех. Они будут ещё долго звучать в ушах, даже когда ты уйдёшь далеко, даже когда сядешь в автобус, даже когда вечером будешь заваривать чай. Детская площадка останется во дворе, будет жить своей жизнью, ждать новых детей, новых игр, новых криков.