Питер Уоттс – Революция в стоп-кадрах (страница 31)

172.

Гразеры кто-то подключил с тех пор, как я последний раз была на палубе. Черные сияющие кабели вырывались из вершины каждого конуса, тянулись, провисая арками, через пропасть и соединялись с другими проводами в магистральных шинах; те стояли на палубном ярусе и напоминали зонтики медуз из-за сплетения каналов. Мы нанесли визит каждой по очереди: целый ряд черных коробок отличался друг от друга только ярлыками, выбитыми на металле и на моей подкорке. Мы открывали каждый футляр, вручную проверяли каждое соединение; потом закрывали и переходили к следующему.

Если бы я не знала, где находится цель, то могла бы ее пропустить: у Лиан слегка изменился язык тела, она ссутулилась, повернулась спиной к основному ракурсу Шимпа. Я поступила так же, наклонившись, чтобы заблокировать обзор для корабельных глаз. Лиан со щелчком открыла крышку, начала проверять соединения.

– Хм, этот слегка отошел, – она вытащила пробку, сняла карманный микроскоп с пояса и направила его в розетку.

Я отвернулась.

Не знаю точно, что сделала Лиан. Может, все установила на ощупь. Может, та же самая программа, которая идентифицировала ее как Дорона Леви, подсоединила столь же вымышленное изображение в сигнал, идущий с ее зрительной коры. Но я услышала щелчок, когда соединение снова встало в паз, и перевела взгляд на шину, когда Лиан закрыла крышку.

– Вот так сойдет.

Ось установлена.

– Да, – ответил Шимп и тут же послал по линии несколько миллиампер для верности. – Показатели хорошие.

Если проследить за траекторией луча, идущего от гразера 172 через всю камеру сгорания до противоположной стороны, то ее конечной точкой станет совершенно невзрачное пятно из стали и камня. В этой конкретной точке, по идее, нет ничего важного, если гразер запустится сам по себе. Там ничего и не должно быть, так как скоро кубические метры окружающей породы мгновенно превратятся в магму. Любая проводка в этой среде – неважно, оптическая, электронная или квантовая – просто испарится.

Но мы отследили Шимпа до некартированного узла, тот находился примерно в четырех метрах слева от центра камеры сгорания и где-то в метре за переборкой отсека. Вот оно, место в первом ряду для предстоящей сборки, локация, из которой за событиями можно управлять с минимальной задержкой. И если гразер 172 запустится сам, то Шимп умрет.

Конечно, гразер 172 не мог своевольничать. Вся система вдарит одновременно, в совершенной гармонии: все фотоны высокой энергии сбалансированы друг с другом, и когда наступит то самое мгновение невероятного созидания, все силы соединятся и тут же отменятся. Километры грубой проводки, атомные часы, выверенные до числа Планка, существовали лишь с одной целью: все должно было действовать точно и в синхронном режиме.

Слово «точно» не передает красоты момента. Точность – это слишком грубо. Ни одни часы не смогут запустить все лучи одновременно; даже мизерная вариативность выведет всю систему из строя, синхронность пойдет ко всем чертям, а кабели, тянущиеся от каждого гразера, были разной длины. Потому существовало лишь одно решение: встроить идентичные часы в каждый гразер, вбить их прямо в спусковой механизм, где каждая схема будет выверена до ангстрема. Потом откалибровать все по мастер-часам, разумеется, но когда пойдет отсчет, последовательность запуска будет идти по локальным.

Вот только все эти сложные схемы не знали одного: сигналы, которые мастер-часы посылали на 172-й, теперь проходили через плагин, установленный Лиан. Пока тот спал. Так и будет, пока где-то на расстоянии десяти метров от него не пройдет магнитный ключ с уникальной и крайне характерной подписью; тогда система проснется и станет секретарем 172-го. Будет следить за его звонками, составлять расписание встреч, отвечать его голосом, выдержав достаточную паузу, чтобы на другом конце провода решили, что сигналы прошли весь путь и истолкованы верно.

Вот только это было не совсем так. Секретарь был образцом прилежания, когда дело касалось чистой и четкой коммуникации. А вот насчет хронометрии он придерживался собственных стандартов пунктуальности.

Как только наша система приступит к работе, гразер 172 будет жить на триста корсекунд в будущем.

Шимп воскресил меня из-за очередного приступа неуверенности, порожденного крошечными, но все нарастающими различиями между тем, где мы находились и где должны были находиться по плану.

Он воскресил меня ради сборки, которой не было, около звезды, чьи расположение и металличность просто кричали об оптимальности, вот только материала с нее едва хватало для заправочной станции, не говоря уж о вратах. Как будто кто-то побывал здесь до нас и собрал все сливки. Мы даже поискали чужие стройки, но ничего не нашли.

Механизм воскресил меня ради сборок, о которых я почти сразу позабыла, поднял из праха по причинам столь мелочным, что сейчас я могу вспомнить только раздражение от привычных славословий Виктора о конце времен и еще большую досаду на рабскую привязанность Шимпа к порогам срабатывания.

Впрочем, обычно я спала, а Шимп все строил свою армию фонов. Спустя столетия я посмотрела повтор.

Ничего подобного я никогда в жизни не видела.

Я привыкла к обычному танцу: жнецы вырывались из подвесных отсеков, рой падальщиков отправлялся вперед на скоростях, при которых любое мясо сдохло бы моментально, и принимался собирать пыль, камни и целые горы, полные драгоценных металлов. Набрав достаточно, жнецы трансформировались, подавали друг другу руки, сливались воедино и превращались в принтеры, плавильни или сборочные линии: получалась целая фабрика в виде фрагментарного облака, растянутого на пятьсот километров. В его сердце сращивалось Кольцо Хокинга; а по краям рождалось еще больше жнецов и пастухов для камней. Иногда им приходилось улетать на пол световых года от стройки, но они возвращались с рудой и сплавами, все ради ускоряющегося роста массы и сложности.

Со временем сборка достигала критической точки и начинала поедать сама себя: жнецы забывали о кометах и принимались за собратьев, пожирая фабрику изнутри, перерабатывая списанные компоненты в кольца или конденсаторы, понадобившиеся в последние минуты. Уцелевшие боты накрепко все сваривали, рядком удалялись в сторону и там отключались, ожидая, когда подлетит «Эриофора» и запустит врата. Может, возносили рудиментарные машинные молитвы, чтобы мы не промахнулись, где-то через пару мегасек вошли в игольное ушко, со свистом пролетев сквозь кольцо со скоростью в шестьдесят тысяч килопарсеков.

Весь процесс шел довольно долго, от ста гигасекунд до десяти тысяч, и первые сто раз производил чертовски большое впечатление, когда наблюдаешь за ним в ускоренной съемке. Но я сейчас рассказывала о строительстве лишь одних врат, парящих на безопасном и безобидном расстоянии от какой-нибудь безопасной и безобидной звезды. На самых больших сборках обычно было задействовано от силы десять тысяч актеров, и всего около сотни тяжеловесов держали двор со свитой из кружащихся жнецов.

А на сборку Немезиды понадобилось полмиллиона. И мы сидели на первых рядах уже со второго акта.

На этот раз все без обмана. Мы не сможем рассчитывать только на роботов, которые сделают всю работу, не сможем, как обычно, с ветерком подлететь и с пинка запустить плоды их трудов. О, фоны, разумеется, заранее отправятся к цели. Они выскребут всю округу в поисках сырья. Только теперь будут есть за девятерых, и каждые врата смогут, если захотят, поцеловать горизонт событий. Потому обычный протокол запуска тут же пошел в корзину. Если бы «Эри» решила пролезть через такое угольное ушко на двадцати процентах световой скорости, то в следующую наносекунду мы бы рухнули прямо в глотку Немезиде.

В общем, план был такой: мы с нуля построим целый выводок черных дыр – чахлых, бросовых, по одной на портал – а вот большую, из сердца «Эри», трогать не станем. Отложим дыру, как микроскопическое яйцо, она пойдет по точной орбите, и по ней зайдет прямо в нужное игольное ушко. Сингулярность пожертвует собой ради запуска врат; а мы в это время будем прятаться за Немезидой. По сравнению с пламенем от аннигиляции ее смертельное излучение будет подобно солнечному свету в весенний денек.

И так придется сделать девять раз.

Когда мы вышли на орбиту, врата еще не были закончены. Их выставленные наружу кишки мерцали в звездном свете; фабберы сновали по покрытым коркой лесам, подобно чудовищным крабам или механическим стервятникам, пирующим на межзвездной жертве катастрофы. Но мы и не спешили. Понадобится почти четыре гигасекунды, чтобы наскрести энергию на один запуск, и еще тридцать пять для завершения всех сборок: почти пять лет, мясо будет ходить по палубе чуть ли не половину этого срока.

Шимп, по идее, мог все сделать и сам, но сборка была большая, важная, и он не хотел рисковать. У мяса и машин есть дополняющие друг друга слабости. У металла рефлексы быстрее и подход деликатнее; зато мы не столь уязвимы для радов и электромагнитных импульсов.

О, конечно, мы – существа ранимые, об этом не забывай. Просто у органической жизни есть своего рода инерция, которая заставляет нас двигаться даже тогда, когда клетки уже пошли в расход. Если какой-нибудь неожиданный выплеск радиации не сожжет нас на месте, то у людей в запасе останутся еще часы или даже дни; а вот металл же заискрит и помрет за секунду. Мы были резервом для резерва, нас разбудили, но тут же отправили на скамью запасных на случай, если какой-нибудь катастрофический сбой пустит на ветер всю машинерию, а мы уцелеем.