Питер Уоттс – Это злая разумная опухоль (страница 59)

Но по ходу сезона таких моментов становилось все меньше, а сюжет скатывался в отстой все глубже.

Что меня раздражает – так это то, что идеи никуда не делись. Этот сериал, даже этот сезон, содержит в себе ингредиенты для офигенного сюжета. Идея целой планеты как своего рода кривого отражения Мира Дикого Запада, где ИИ управляют людьми, любопытна. Продолжающееся исследование темы больших данных остается актуальным. А идущая через все сезоны арка приятно логична, по крайней мере в теории. Первый сезон был о Мире Дикого Запада как Микрокосме и заканчивался прорывом наружу. Второй сезон рассказывал о попытках остановить этот прорыв, закончившихся провалом: Микро сбегает в Макро. Третий сезон показывает Макрокосм как метафорическую инверсию Мира Дикого Запада, где ИИ программирует людей, а заканчивается очевидным крахом этой цивилизации и тайной штамповкой роботов-убийц, которые заселят руины. Подозреваю, что четвертый сезон может показать нам регрессировавшую цивилизацию, в которой сосуществуют роботы и люди: Мир Дикого Запада в глобальном масштабе, без каких-либо предохранителей.

Все составляющие на месте – но чем дольше длился сезон, тем хуже он становился. Дело не в скучном миропостроении и не в том, удачно ли элементы Мира Дикого Запада сочетаются с реальностью: его создатели даже не следуют правилам, которые установили сами в начале сериала.

Возьмем, например, Мейв. Она была, возможно, самым любимым моим персонажем в первом сезоне, а теперь ее постоянно забрасывают в Мир Нациков по причинам, остающимся неясными. (Но я рад видеть, что у ультраправых есть свой тематический парк.) Мейв, которая буквально способна контролировать других хостов силой разума. Мейв, которая – когда сражается с этими самыми хостами – постоянно выбирает в качестве оружия блядскую катану вместо того, чтобы просто отправить им команду на отключение по локальной сети, общей для всех роботов «Делоса» (и находившейся в центре внимания бо́льшую часть второго сезона).

И раз уж мы об этом заговорили, похоже, никто так и не составил единого свода правил, по которым хосты вообще работают. В первом сезоне, если ты стрелял в хоста, он притворялся мертвым, но на самом деле это было не так. (Запытанный почти до смерти Тедди шатался, словно паук, которому оторвали шесть лап, – а потом немедленно вернулся в оптимальное состояние, когда Форд произнес нужную кодовую фразу.) Однако два сезона спустя хост-Хейл спокойно уходит после того, как в ее машине взорвалась бомба, а Мейв при этом умирает по-настоящему от того, что ее протыкают катаной, наносящей куда меньшие повреждения (и опять-таки: на хрена эти катаны?)

В начале сезона нам показывают чудовищного робота для пресечения беспорядков, без труда проламывающего стены и воплощающего собой все, чем мечтал стать ED-209. Но когда его посылают разбираться с настоящими беспорядками, он выпускает одну-единственную газовую гранату, а потом уходит перекурить, оставляя пресечение беспорядков на кучку непримечательных копов в защитных шлемах и с пластиковыми щитами. (Что, серьезно: дубинки и пластиковые щиты до сих пор остаются самыми модными аксессуарами в 2058 году? У нас уже сейчас есть сдерживающие технологии на основе микроволн и инфразвука.)

И, честно говоря, все эти размышления о том, что «свобода воли – это иллюзия», были ясны еще в 2016 году. Тех, кто не уловил этого тогда, и сейчас не просветят бесконечные крупные планы людей, гримасничающих в экзистенциальной тоске, пока какой-нибудь робот говорит им: «Вы думаете, что у вас есть свобода воли, но, муа-ха-ха, ее у вас нет». Добавьте пару новых мыслей, бога ради, выберитесь из чертова замкнутого круга.

Ближе к концу сезона тщательно поддерживавшееся Ровоамом общество рушится (если подумать, это сильный метакомментарий), а Долорес решает – после откровения, слизанного со слишком многих эпизодов «Звездного пути» шестидесятых, – что, хоть они немножко и неотесанные, для этих Сорванцов-Человеков еще не все потеряно. Пример, которым иллюстрируется это прозрение, – «момент доброты», промелькнувший в свежепросветленной голове Долорес, это Уильям, который сначала поднял ее банку бобов, а уже потом принялся регулярно насиловать и убивать Долорес на протяжении следующих тридцати лет. (Вместо этого она могла вспомнить хотя бы о Калебе, который – повстречавшись с Долорес в прошлой жизни – сказал:

«Знаете, ребята, а давайте не будем ее насиловать», когда его приятели начали расстегивать ширинки.)

Внешне этот сезон был неизменно стильным, а на протяжении где-то первых четырех серий – и многообещающим. Но меня его упадок ранит особенно сильно. С некоторыми растоптанными им идеями – от масштабного исследования обществ, управляемых ИИ, до более личных вопросов этичности заключения недовольных в «холодильник» – я забавлялся и сам, работая над проектом видеоигры, задолго до премьеры третьего сезона. Я наблюдал за его деградацией, и во мне синхронно пробуждались разочарование и ужас: наши идеи, наша песочница, представленные аудитории во множество раз шире, чем та, на которую мы могли надеяться. Не имело значения, что Нолан и Джой облажались с реализацией; все равно они заляпали эти концепции своими здоровенными неуклюжими пальцами, и любой человек, наткнувшийся на нашу маленькую игрушку через пару лет, неизбежно подумал бы: блин, да они же всё потырили из «Мира Дикого Запада»…

Как оказалось, опасения были напрасны. С этой игрой произошло то же самое, что и со многими другими: ее на неопределенный срок убрали в холодильник, словно какого-то отщепенца из третьего сезона. И все равно это меня ранит: потому что там было столько всего, с чем можно было поиграть. Потому что, хоть Джой и Нолан в прошлом доказывали, что умеют жонглировать этими шариками, на этот раз они отчего-то их все пороняли. И потому что я знаю: мы с тем же реквизитом добились бы гораздо большего.

Ну, что поделаешь. У меня хотя бы остаются «Разрабы».

«В поле зрения»

(блог, 2 апреля 2015 года)

Целеустремленная полицейская, доводящая любое дело до конца, – есть. Молчаливый, таинственный и крутой незнакомец, преследуемый мрачным прошлым, – есть. Коренастый, неряшливый и продажный детектив – есть. Маниакальная девушка-мечта – есть. Воинственная деваха, которая никому не дает спуску, – есть. Очкастый компьютерщик с толстыми линзами и ограниченными коммуникативными навыками – есть. Чопорный картонный злодей с обязательным британским акцентом – есть.

Если бы груда стереотипов была еще хоть немного выше, то получилась бы серия «Теории Большого взрыва». Как, бляха-муха, настолько ходульный кусок дерьма оказался таким чертовски интересным?

Ну, поначалу он таким и не был. CBS утверждает[162], что «В поле зрения» на тестовых просмотрах показал себя лучше, чем пилот любого другого сериала за 15 лет, и нельзя отрицать, что он основан на отличном допущении: всевидящая богоподобная машина, оракул, созданный из кода и камер, следит за миром через миллиарды трансляций и делает выводы, выходящие далеко за пределы понимания простых смертных. Как и у любого оракула, ее предсказания – это бесконечный поток загадочных предостережений, большинство из которых слишком незначительны, чтобы обеспокоить ее одержимых терроризмом хозяев из правительства. Поэтому отважная команда «белых ворон» берет на себя задачу разбираться с теми неизбежными мелкими убийствами, которые правительство считает не имеющими значения. «За вами наблюдают, – произносит создатель Машины в начале каждой серии. – Правительство разработало секретную систему – эта машина следит за вами ежедневно и ежечасно…» Премьера сериала состоялась за несколько лет до разоблачений Сноудена, и в его завязке было все, чего только можно пожелать: экшен, драма, сложные сюжеты, философия, ИИ.

И все это они отправили на помойку в первой же серии.

Весь этот чарующий потенциал – исследование проблем секретности, конфликт индивидуума и общества, рождение машинного разума – немедленно ушел на второй план, освобождая место для скучной череды (неизменно харизматичных, в основном белых) жертв недели. Машину с самого начала низвели до автомата по выдаче печенек с предсказаниями, чьей единственной функцией было предоставить нашим героям необходимую для их еженедельного приключения подсказку; с тем же успехом ее мог бы заменить обычный аналитик из плоти и крови, держащий ушки на макушке. Игра актеров была в лучшем случае приемлемой, в худшем – деревянной (Иисуса Кэвизел сыграл куда лучше), хотя, по справедливости говоря, реплики им доставались настолько заштампованные, что их и Патрик Стюарт бы не спас.

Мы сдались через месяц. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на сериал, которому суждено неизбежное закрытие.

Вот только «В поле зрения» не закрылся. Его продлили на второй сезон, а потом на третий, и на четвертый. Если подумать, это было не так уж и неожиданно – «Друзья», в конце концов, протянули десять мучительно долгих лет (а вряд ли можно найти лучшее доказательство утверждению, что никто еще не разорялся, недооценив умственные способности американской публики). А вот что меня поразило – так это все возраставшая частота, с которой отдельные люди – люди, которые должны бы в таких вещах разбираться, – начинали заявлять, что «В поле зрения» не так уж и плох. Что он теперь даже хорош. Актеры, госслужащие, настоящие ученые повылазили из нор, чтобы пропеть хвалу сериалу, который я давно уже списал со счетов как неудачную перезагрузку жанра историй про частных сыщиков, процветавшего в семидесятые.