Питер Уоттс – Это злая разумная опухоль (страница 22)

Ни одной фотографии

Только слова

(Блог, 18 января 2013 года)

У меня нет ни одной фотографии отца. Я понял это только что, спустя два дня после того, как он умер, сидя на унитазе в убогом промозглом Эдмонтоне, в 2700 километрах от дома. Он навещал моего брата. Должен был вернуться 21 декабря, мы собирались перед Рождеством вместе поужинать. Однако нагрузка от путешествия выбила его состояние из шаткого равновесия, в котором оно пребывало, балансируя на краю, в эти последние месяцы: отправило его кувырком к какой-то новой низшей точке, оказавшейся непосильной. Отец заболел через день после прилета и так и не выздоровел.

Ему было 94. Никто не сможет сказать, что жизнь его не была долгой.

Никто также не сможет сказать, что она была счастливой.

Он стал священником задолго до моего рождения, но к тому моменту, как я вышел на сцену, уже основал Баптистскую школу лидерства в Калгари и работал ее первым директором. Он провел на этом посту 22 года; потом мы переехали на восток, чтобы он мог стать генеральным секретарем Баптистской конвенции Онтарио и Квебека. Им и оставался до тех пор, пока не вышел на пенсию. Он был не простым священником-баптистом, мой папа. Он был лидером церкви. Ученым.

А еще он был геем, хоть и отказывался использовать это слово, потому что «мне это никакой радости не приносило»[71]. Предпочитал термин «непрактикующий гомосексуал». Видите ли, он никогда не поступал в соответствии со своей природой. Всю свою жизнь провел, скрывая ее. Он открылся Джону и мне всего лишь несколько лет назад, да и то лишь in extremis: его вырвали из когтей агрессивной жены, у которой деменция разрушила последнюю тонкую видимость христианского человеколюбия; спасли слишком поздно, он не избежал рубцов, синяков, вдобавок она довела его чуть ли не до истощения, – и все равно отец оправдывал ее поведение. «Вашей матери нелегко жилось, – сказал он нам. – Я не был достойным мужем. Видите, что я такое.

Это я во всем виноват».

Перед Фэншун он раскрылся на следующий день после моего рождения. Предложил ей развод. Только подумайте: служитель церкви, звезда на баптистском небосклоне в библейском поясе Канадских Прерий пятидесятых годов. Разводится с женой. Такое не могло не привести к вилам и факелам, однако он это предложил, а она отвергла. Сказала: «Я останусь с тобой ради детей и ради работы». Мать знала, с какой стороны ветер дует: со стороны тогдашнего баптистского сообщества. Папа был рок-звездой.

«Зачем ты вообще женился? – спросил я у него много лет спустя. – Зачем загнал себя в такое безвыходное положение?» До сих пор не знаю, верю ли я его ответу: потому что он думал, будто одинок в этом мире, будто ни одному мужчине на планете не хочется время от времени позабавиться с членом. Когда он женился на моей матери, он даже не представлял себе, что такое гомосексуал. Ни разу не слышал этого слова.

Да ладно. Рональд Ф. Уоттс, библеист, доктор богословия, человек, не только знавший Писание назубок, но и преподававший его в течение двадцати лет. А о чем, по-твоему, говорится в Книге Левит, а? Как ты вообще мог думать, что уникален, если твоя собственная священная книга говорит о подобных тебе как о тех, кто совершает мерзость и должен быть предан смерти?

Он сказал мне, что никогда не читал ничего похожего в Книге Левит. Думал, я сочиняю. Мне пришлось откопать принадлежавшую ему самому Библию короля Якова и указать на тринадцатый стих двадцатой главы; и даже тогда он отреагировал с растерянностью и недоверием. Ему было уже под девяносто, и соображал он не так быстро, как раньше, – но все равно меня поражают масштабы когнитивного диссонанса, которые, по-видимому, был способен выдерживать его мозг.

Отец никогда не напоминал стереотипного баптистского священника, кричащего об адских муках. У него никогда не было претензий к эволюции. Непоколебимый в своей вере, он всегда поощрял меня задавать вопросы и думать собственной головой, видимо считая, что любой честный поиск может привести лишь к одному месту назначения. Ближе к смерти он признался, что сожалеет об этом: «Я был плохим отцом, – написал он буквально в этом ноябре, – который потратил так много времени, обучая толпы молодых людей вере в Господа, что не смог привить ее своим детям».

У меня никогда не получалось притворяться, что я не нахожу его веру абсурдной, но я поспешил ответить, что, по-моему, отец из него получился лучше, чем из многих. Он никогда, никогда не осуждал грешника. Во времена старшей школы я, случалось, возвращался домой на бровях, воняя пивом; первой заботой Фэншун было проверить, не видел ли меня кто-нибудь из Центральной баптистской (эту женщину беспокоили только внешние приличия), а папа негромко стучался ко мне в дверь, ложился рядом на кровать, пока надо мной вращался потолок, и спрашивал, как прошел мой день. О том, что комната, наверное, вспыхнула бы, зажги в ней кто-нибудь спичку, он не упоминал. Мы просто говорили о том, чем каждый занимался в тот день, до тех пор, пока я не затрагивал эту тему сам; тогда он вздыхал, и закатывал глаза, и цитировал какую-то малоизвестную шекспировскую реплику о том, как глупы те люди, что берут себе в рот врага, дабы он похищал их разум. Мне не сосчитать тех дурацких поступков, что я совершил подростком; однако мой отец никогда не заставлял меня думать, будто сам я был дураком.

Когда мне было двенадцать или тринадцать, отец заметил, что я читаю «Из России с любовью». Он откашлялся и заметил, что Ян Флеминг знал, как рассказать захватывающую историю, и это здорово – однако этот парень, Джеймс Бонд, не слишком хорошо обращался с женщинами, и мне, наверное, не стоит полагаться на эти книги как на руководство по построению здоровых отношений.

Еще раз повторю: священник-баптист. Библейский пояс. Шестидесятые.

Конечно, теперь-то понятно, что его позиция «Не судите, да не судимы будете» была чуть более эгоистичной, чем казалось, – однако по прошествии лет вообще многое становится понятнее. То, как его жена постоянно зудела о других мужчинах, которые могли у нее быть (я до сих пор в этом сомневаюсь); ее бесконечные вмешательства в наши личные дела, ее навязчивые требования, чтобы мы были ей друзьями и наперсниками, а не просто сыновьями. Ее негодование от одной возможности того, что я хочу какие-то свои мысли оставить при себе. Бесконечные придирки и насмешки, которыми она осыпала своего мужа все эти годы. Тогда я думал, что он – слабак и тряпка; я не мог понять, почему отец ни разу не воспротивился ей, почему всегда занимал ее сторону. А потому, что он знал ту так называемую правду, которую повторял себе год за годом, правду, которую она не позволяла ему забыть.

Это он был во всем виноват.

Покинув Баптистскую конвенцию, он с головой ушел в волонтерскую работу для Amnesty International (мой покойный брат Джон, работавший тогда на федералов, рассказывал мне, что из-за папиной защиты притесненных на него завели досье в КСРБ). Первый компьютер он купил в восьмидесятых, когда ему самому было почти восемьдесят: старый XT с монитором янтарного цвета. Поначалу он не мог разобраться с тем, что такое программы – «Я пытаюсь сочинить письмо в AI, а он мне дает написать только одно-два предложения, а потом перескакивает на новую строку и пишет “Неверная команда или имя файла цэ двоеточие…”» – но как много старых пердунов из того поколения вообще пытались вникнуть в суть компьютерной революции?

Он в конечном итоге всему научился. И с интернет-порнухой тоже разобрался без труда. Последний его компьютер мы с Джоном купили ему на Рождество. Я помог его подключить; отец сидел в другом конце комнаты, блаженно улыбаясь и не сознавая, что в диалоговом окне Windows видны все названия файлов и закладок, вереницей переселяющихся со старой машины на новую: UKBOYSFIRSTTIME.COM; ALT.EROTICA.GAY.BON- DAGE; ALT.EROTICA.GAY.DEATH-METAL.

Я бы обнял его, но отец сгорел бы со стыда, узнав, что я это заметил.

Дальше порно он не пошел. К тому времени как он понял, что не одинок, он стал одиноким: настолько скрытным, что даже другие геи, знавшие его долгие годы, ничего не подозревали. Однажды я предложил заказать ему на день рождения мужчину по вызову, но он сказал, что будет слишком стесняться («И к тому же ты знаешь, сколько они берут за один час?»). Но под конец жизни ему довелось установить небольшую – опосредованную – связь. На помощь пришел мой друг детства, он навещал папу каждый раз, когда бывал в городе, рассказывал ему новости о своем бойфренде из Нью-Йорка и своей жизни оперного певца.

Но – слишком мало, слишком поздно. Этот добрый, достойный, замечательный человек провел всю свою чертову жизнь, скрываясь, и умер, ни разу не испытав простого удовольствия от приличного траха. Возможно, я никогда не пойму противоречия, служившего основой этой жизни: его непреклонной верности сообществу, которое, вопреки своим агрессивным заверениям, что Бог есть любовь, так и не позволило ему почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы быть собой.

Теперь он умер, вместе со своим наследием (БШЛ, школу, которую он основал, выпестовал и построил с нуля, продали за гроши несколько лет назад и превратили теперь в частную школу). Его жена мертва. Даже один из сыновей мертв. Не осталось тех, для кого его ужасный секрет стал бы позором – стыдиться некому, если не считать огромного и нетерпимого сообщества духопоклонников; им отец, по причине, которую я до сих понимаю лишь наполовину, посвятил свою судьбу и свою жизнь. Но среди них так много бесстыжих.