Питер Уоттс – Это злая разумная опухоль (страница 24)

Конечно, те, кто защищает фильм, делают это не из-за научной основы. Он вообще не о науке, говорят они, он о Больших Вопросах. (Мне интересно, как такие люди отреагировали бы, если бы продюсеры «Хозяина морей», следуя той же логике, решили, поскольку основа истории – человеческие отношения, просто отправить Рассела Кроу и Пола Беттани в тропики, плескаться в надувных нарукавниках, не вспоминая обо всей этой моряцкой чепухони девятнадцатого века?) Я признаю, что это утверждение верно наполовину; я признаю, что «Прометей» – это фильм, не слишком заинтересованный в науке. Я, однако, не соглашусь, что это фильм о Больших Вопросах: тогда бы он относился к области философии, а в сценарии и близко нет необходимой для нее глубины. Философия не просто швыряет в стену кучу допущений и оставляет их висеть там, словно переваренные спагетти. Она не просто поднимает вопросы, она размышляет над ними. Она ищет ответы. А «Прометей» берет свои допущения и упихивает их в печеньку с предсказанием стоимостью в сто миллионов долларов.

Что делает его не научным или философским, а религиозным произведением. Может, он и проговаривает Большие Вопросы, но ответы, которые дает, совершенно бестолковы. А все остальное вам приходится принимать на веру.

Сложности материнства

(журнал Nowa Fantastyka, ноябрь 2011 года)

Сколько раз вам доводилось слышать, как новоиспеченные родители, чьи глаза блестят от горячки счастья (а может, просто от недосыпа), утверждают следующее: «Вы не поймете, что такое любовь, пока не увидите впервые своего ребенка»? Как часто некоторые из вас встречались со старыми университетскими приятелями, повзрослевшими и размножившимися, и обнаруживали, что рты, прежде спорившие о гиперпространстве и кислотных дождях, теперь не могут, кажется, открыться так, чтобы не свернуть на тему воспитания детей? Как много вам доводилось видеть рекламных роликов, которые продают радиальные шины со стальным кордом, сажая на них младенцев? Как часто рациональные обсуждения полностью сходили с рельсов, стоило кому-то воскликнуть «Пожалуйста, подумайте о детях!»? (Я заметил, что океанариумы особенно любят использовать эту последнюю стратегию, когда кто-нибудь предлагает позакрывать их экспозиции с пленными китами.)

Вам, конечно, все это знакомо. Вы знаете, какие проводка и мотивация за этим стоят: гены создали нас такими, чтобы защищать поток информации. Единственная цель нашего существования – в том, чтобы воспроизводить эту информацию и переносить ее в будущее. Это мотив, древний как сама жизнь. Но вот в чем штука: сношение и размножение – не те свойства, за которые мы предпочитаем себя превозносить. Это не отпрыски, а душа превращает нас в образ и подобие Бога. От диких животных нас отличает наш разум, наш интеллект. Вот, настаиваем мы, что делает нас по-настоящему людьми.

Из чего следует логичный вывод, что родители – в меньшей степени люди, чем все остальные.

Подождите, сейчас объясню. Да, всеми нами движут импульсы ствола головного мозга. Мы все ненадежны: никто из нас не эталон интеллекта или рациональности. Однако некоторые из нас равнее других. Есть целый набор поведенческих подпрограмм, которые не запускаются, пока мы не ощенимся, целая серия спящих алгоритмов, врубающихся в тот судьбоносный момент, когда мы впервые заглядываем в глаза своему ребенку, слышим в ушах завывание средневосточных дилановских риффов и понимаем – твою же мать, да мы сайлоны.

В это мгновение все и меняется. Наши дети становятся самым важным на свете, центром нашего существования. Мы убережем своих, позволив умереть десятку других, если до этого дойдет. Рациональная правда – что мы вдобавок к популяции в семь миллиардов выдавили на свет еще одно большое млекопитающее, которое, скорее всего, не будет делать ничего, кроме как играть в видеоигры, смотреть «Фабрику звезд» и жить не по средствам, пока не обвалится потолок, – нами попросту не воспринимается. Мы смотрим в эти ясные и жадные глазки и видим спортсмена мирового класса, лауреата Нобелевки или следующего лидера псевдодемократии, дарованной нам корпорациями Diebold и Halliburton.

Мы не замечаем реальности, потому что вид ее поставил бы под угрозу генетические императивы. Мы становимся менее умны. Родительские подпрограммы вступают в действие, и мы теряем огромную часть той искры, которая, по нашему мнению, делает нас людьми.

Так почему бы не признать это, создав новое политическое движение? Назовем его «Партией Свободной Воли» и построим ее базовые принципы на скользящей шкале умственного расстройства. К тем, кто скован зависимостью, искажающей рассудок – вызванной лекарствами, религией или родительством – следует относиться так же, как к тем, кто еще не достиг совершеннолетия, и примерно по тем же причинам. Почему мы не даем подросткам водительских прав и права голосования? Почему мы не допускаем пьяниц на водительское сиденье? Потому что они не готовы. Они недостаточно рациональны, чтобы принимать разумные решения. В современном обществе с этим никто не спорит. А чем от них отличаются зависимые от детей?

Я пытаюсь впихнуть подобное политическое движение на шумный (и слегка сатирический) задний план романа, который сейчас пишу, – но чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что время этой идеи уже настало. С моей точки зрения, это беспроигрышная предвыборная платформа. И, конечно, родительство – только начало. Если мы запретим родителям голосовать, так как они не способны здраво мыслить, что делать с похотливыми голосующими? Не знаю, как вам, а мне в погоне за перепихоном случалось принимать очень глупые решения.

Впрочем, давших обет безбрачия тоже придется исключить: пусть они не занимаются сексом, но их все равно будут сильно отвлекать нереализованные желания (если они – не старцы). Ах да, и старцы – вот еще одна группа, которой, по нашему мнению, не стоит увлекаться принятием решений. Дырявая память, Альцгеймер и все такое прочее.

Так кто остается? К этому моменту наш пул голосующих сократился до химически кастрированных бездетных людей, чье либидо гормонально подавлено. Да, и еще мы должны подавить инстинкт выживания, поскольку любое снабженное мозговым стволом млекопитающее будет иррационально ставить собственную жизнь выше блага общества (этого факта коснулся Хайнлайн в своем классическом подростковом романе «Звездный десант»).

Так что отпадают все, кроме потенциальных суицидников. Вот только суицидальная депрессия также мешает мыслить здраво. Поэтому остаются… остаются…

Знаете что? Надо нам от этого самого голосования отказаться совсем…

Проблема остановки

(Блог, 17 ноября 2013 года)

И ведь ты знаешь, на что напрашиваешься. Когда отказываешься от котят, потому что любая собака может взять котенка. Когда выискиваешь побитых жизнью одноглазых парней, у которых гнилые зубы, вирус иммунодефицита кошек, а изо рта несет тыквой; старых бойцов, которые всю жизнь провели на улице, потому что кто еще предоставит им дом? Даже когда тебе везет – когда приблуде на твоем крыльце всего несколько месяцев и она совершенно здорова, в шерсти у нее ни блошки, а впереди еще целая жизнь – даже тогда ты знаешь, на что напрашиваешься, потому что даже в лучшем случае пройдет всего пара десятков лет, прежде чем детали у нее износятся и она медленно и мучительно остановится из-за случайного набора сбоев в системе. Ты знаешь – и все равно это делаешь. Потому что ты тупое млекопитающее, чей мозг легко взломать, и если ты не придешь на помощь, то кто это сделает?

На этот раз настало время Чипа. Я предвидел это, еще когда умер Банан, я говорил, что следующим, скорее всего, будет Чип. И я не могу жаловаться, потому что ожидали мы его смерти еще в две тысячи одиннадцатом. Однако сейчас почти конец две тысячи тринадцатого, а маленький пятнистый пушистик дожил до половины четвертого вчерашнего дня. Он был бы жив и сейчас, если бы мы его не убили, хотя ветеринар говорит, что такому существованию Чип не порадовался бы.

Ты очень надеешься, что они не лгут, когда говорят подобные вещи. Ты гадаешь, откуда они вообще об этом знают.

Поначалу я был даже не в курсе, как его зовут. Он был просто странным недружелюбным котом, который забирался в дом с улицы, проносился по гостиной и коридору и прятался у меня под кроватью. Я звал его Мохнатым Пятнистым Белым Котом, демонстрируя то поэтическое и эмоциональное воображение, которое так меня прославило.

Мохнатый Пятнистый Белый Кот люто меня ненавидел. Он пролетал мимо меня по пути к своему подкроватному форту, шипел и плевался, когда я наклонялся, чтобы посмотреть на него. Ему просто нужна была эта территория. Я понятия не имею, почему. Как часто дети лежат без сна по ночам, страшась плотоядных чудовищ под кроватью? Я жил в этой сказке. Я засыпал под рычание и шипение какого-то мизантропического комка шерсти по ту сторону матраса, исходившего злобой по причинам, которые я не мог постичь.

Это продолжалось месяцами, прежде чем его Человек наконец возник у моей двери, желая от него избавиться. Сказал мне, что Мохнатого Пятнистого Белого Кота зовут Чип и что через двадцать четыре часа он окажется в приюте, если никто не пожелает его взять. И что я мог ответить? Пушистик и так уже проводил половину времени в Проклятой Квартире; неужели я позволил бы ему оказаться в заключении, а то и умереть только потому, что ему хотелось выцарапать мне глаза?