Питер Страуб – Ужасы: Последний пир Арлекина (страница 104)

Дорога сузилась и превратилась в серебристый от пыли проселок; дома и церкви остались позади. Мы выехали из города. По обеим сторонам дороги поселки медленно переливались в фермы, фермы — в поля; борозды, оставленные плугом, уходили в расселины и древние ущелья хребта Блу-Ридж. Мы свернули на развилке; машина подпрыгнула, переезжая рельсы. Я вдохнула дымный сладковатый запах каменного угля и жимолости и вдруг засмеялась от радости.

Под нами стояла дюжина домов-трейлеров. Среди тополей и красных дубов они походили на игрушечную деревеньку, сбежавшую из песочницы. Старые пикапы и «шевроле» со свалки ржавели бок о бок, словно детали гигантского конструктора. Наш грузовик опасливо пробирался среди валунов и рытвин, пока не выехал на прогалинку, на которой медленно вращался на ветру дряблый надувной мишка, подвешенный на палке от швабры. Касс с улыбкой покачал головой:

— На этом маршруте полно игрушек.

Он кивнул на блестящую скорлупу трейлера, окруженного красными пластмассовыми тюльпанами и блестящими вертушками, воткнутыми в жухлую траву. Из окна черными блестящими глазками смотрели коричневые, розовые и зеленые фигурки. В окнах каждого трейлера виднелись игрушки, под колесами валялись тряпичные куклы и плюшевые гусеницы. Только мотоциклы и велосипеды с большими колесами говорили о том, что где-то поблизости есть и взрослые.

— А где все ребятишки? — удивилась я, разворачивая «неаполитанский сэндвич».

Касс остановил машину в тупике дороги.

— А вот, смотри!

Бубенчики зазвенели, отдались эхом от горных склонов и смолкли. Тишина, только вдалеке поет птица…

Затем послышались новые звуки: грохот открывавшихся и захлопывавшихся дверей-жалюзи, скрип, шорохи, топот.

Дребезжали ящики столов, звенели монетки. И появлялись дети: большие тащили за собой малышей; те волокли кукол; собачонки и котята шныряли под колесами. Касс откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся:

— Готова продавать мороженое?

Он открыл холодильник и кивнул в сторону компании у машины.

— Вот это — тройка Ким, — представил он, ворочая невскрытую коробку, трех девочек в шортах из обрезанных брючек и в футболках, жавшихся к борту грузовика и опасливо поглядывающих на меня.

— Привет, — прошептала самая хорошенькая из них, глядя на Касса так смело, будто и не она так робко шептала. — Дайте мне эклер.

Касс, поворачиваясь к холодильнику, подмигнул ей:

— Эклер? Это что-то новенькое. Для мамы?

Она помотала головой, звякнула парой четвертаков и отступила.

— А тебе, Ким? — осведомился Касс. — То же самое?

— Ким-бер-ли! — прошепелявила вторая. Передние зубки у нее выступали вперед, и при улыбке раздвоенная «заячья губа» открывала что-то розовое и влажное, как жевательная резинка. — Мне с помадкой.

Он протянул ей мороженое с помадкой. Остальные ребятишки столпились у кабины, выкрикивая заказы. Я доставала мороженое из холодильника, вся в морозном дыму. Когда убежал последний маленький покупатель, Касс развернул грузовик и мы выехали обратно на дорогу.

В каждой лощине я видела одно и то же: бесконечная процессия детей тянулась под слепящим солнцем. Меня уже поташнивало от бесконечных сигарет и пломбиров. Глаза болели. Пейзаж выглядел яркой плоской картинкой, передержанным снимком, а дети мелькали, как при ускоренной съемке: сперва самые крошечные мальчики и девочки, улыбчивые и чумазые, словно их только что выдернули из грядки; за ними — старшие братья и сестры, диковатые создания с раскосыми глазами, пожелтевшими от солнца. Голые руки и ноги у всех были гладкие и золотистые, как персики. Девочки-подростки, одна — в болтающемся на тощей груди материнском лифчике. Изредка паренек — грубоватый и неуклюжий, с комком жевательного табака за щекой. И наконец, еще один малыш, ковыляющий к грузовику за матерью, не удостоенной золотых колец, оставляющий в пыли следы босых ног.

— Дикие девчонки, — тихо сказал Касс, глядя, как они отбегают от грузовика, перемахивают через заборы или на секунду задерживаются на верхней жердочке, глядя на нас блестящими глазами. — Как стрекозы, — пробормотал он.

Я тоже видела блестящие стрелки стрекоз, мелькающие среди сосен. Блеснут в ветвях — и пропали, изящные тела раскрошились на солнце.

Мы ехали все дальше. Дома попадались реже и были старее, телефонных столбов почти нет. Грузовик протискивался по таким узким дорожкам, что я стала задумываться, как мы поедем назад в темноте. Я стояла за водительским креслом, балансируя на ходу, — так было лучше видно солнце, пляшущее между далекими вершинами. Передо мной ерзал, выкуривая сигарету за сигаретой, Касс.

— Посчитай, набралось ли у нас на ящик пива, когда вернемся? — крикнул он, перекрывая рев мотора.

Руки у меня сразу стали пятнистыми: пенни и четвертаки были липкими от смолы, жвачки и налипших пушинок. Я скорее почувствовала, чем увидела, что одна монета отличается от остальных. Из-за веса я сперва приняла ее за серебряный доллар.

— Что это? — Я подбросила монету на ладони и протянула Кассу. Она потускнела от старости, но буквы еще читались под косыми лучами солнца и блеснули, когда Касс взял у меня серебристый кружок. — Смотри, даже не английская.

— Еще одна? Он иногда дает мне такие. Это настоящее серебро.

Я снова взяла монету и взвесила на руке:

— Чего-то стоят?

— Их берут на вес серебра, — резко ответил Касс и покраснел. — Я говорил Сэму. Но он не захотел забрать, — словно оправдываясь, добавил Касс и наклонился, обводя пальцем буквы на монете. — Это греческие монеты. По-настоящему старые. Я отнес их в магазин марок в Сионе, и мне дали по двадцать зеленых за каждую. Эту можешь оставить себе. Мне давно такие не попадались.

— Бьюсь об заклад, они стоят дороже двадцатки, — сказала я, но Касс лишь плечами пожал.

— Только не в Сионе. А здесь, наверху, они стоят всего пятьдесят центов. — Он засмеялся, закуривая еще одну.

— Подъезжаем к дому Бородатой Женщины, — объявил он. — Там и с Сэмом познакомишься. У меня это последняя остановка, я и наткнулся-то на ее дом по ошибке. — Для выразительности он хлопнул по панели. — По этой дороге нам ездить не положено.

Он ткнул сигаретой на извивающийся перед нами пыльный проселок, такой узкий, что ветви на спуске лезли в окно и скребли меня по плечам.

— Здесь никто не живет. Только ребятишки всегда вертятся вокруг. Приходят поиграть с малюткой Эвой. А в домах я никогда никого не видел, — задумчиво продолжал он, замедляя ход у пары ветхих хижин, провалившихся внутрь, как челюсти старика. Касс дернул шнурок, и бубенчики слабо зазвенели.

В тенистой зелени открылся крошечный белый домик, яркий и четкий, как детский рисунок мелом на зеленой доске. Проселок здесь шел прямо и обрывался под холмом, будто устал идти. Грузовик тоже остановился.

За домиком тянулся лес и пашня, охра глинистой земли и желтый лен, сливающийся с серебристым горизонтом, на котором в знойном мареве колебалась, как тающая свеча, далекая силосная башня. Из невидимой болотины басовито гудела лягушка-бык, плескала ногами цапля, шагающая по воде. Из домика лилось пронзительное немелодичное пение.

Под протертыми досками крыльца пыхтел котенок. Ему было лень даже гоняться за бабочкой-капустницей, трепетавшей крылышками рядом, в зыбкой тени. Песня резко оборвалась, и я услышала шум радио.

— Смотри, — шепнул Касс. Он закурил новую сигарету и позвонил в колокольчики. Котенок вылетел из-под крыльца, изогнулся, чтобы видеть входную дверь.

Только что дверной проем был черным. Миг спустя в дверях появилась девочка, волосы колючим оранжевым нимбом окружали ее белое личико. Босиком, подол грязной ночной рубашки хлопает над золотистыми от пыли коленками и вымазанными красной глиной ступнями. Она улыбнулась, подпрыгнула на пятках и оглянулась на дом. Котенок подбежал к ней, потерся о лодыжку — я могла бы обхватить ее лодыжку большим и указательным пальцами, и еще осталось бы место, чтобы просунуть карандаш. Тонкая ручка опустилась и подхватила котенка за шкирку.

— Привет, малютка Эва! — поздоровался Касс, выпустив в окно колечко дыма.

Девочка просияла, шагнула на дорогу и сразу остановилась, покосившись на дверь.

— Очень застенчивая, — шепнул мне Касс. — Эй, Эва! — Он показал ей желто-зеленый брусок фруктового льда в форме маргаритки. — Я приберег это для тебя. Тройка Ким просила, но я им сказал: «Не выйдет, это для малютки Эвы».

Она хихикнула, осторожно зашаркала, скользя ступнями между камнями и осколками стекол. Я улыбнулась и ободряюще кивнула, когда она взяла угощение и присела рядом с Кассом на ступеньку кабины. Он вскрыл банку виноградной шипучки, выпил залпом и отбросил себе за спину.

— Где твоя мама, Эва?

— Там.

Она махнула рукой с мороженым. Котенок вырвался и скрылся в зарослях бальзамина. Из темного проема к нам шагнула женщина — маленькая и плотная, как куропатка, в мешковатом синем платье, похожем на больничный халат. Длинные сальные волосы были собраны в неопрятный узел на шее; длинная черная челка липла ко лбу. На подбородке курчавились густые пучки черных волос, грубых, как козлиная бородка. Нос-картофелину прищемили очки — толстые линзы в дешевой оправе из черной пластмассы, стандартная модель для сельской местности. Глаза за мутноватыми стеклами блестели бледной облачной дымкой. Когда она заговорила, голос оказался хрустким, как джутовая мешковина, а голова закачалась взад-вперед, как у змеи. Только через минуту я поняла, что она слепа.