Питер Страуб – Ужасы: Последний пир Арлекина (страница 103)
Все так знакомо и отрадно: утихающий щебет получивших свое детей; немеющий язык, уничтожающий рыжую сосульку и уже касающийся плоской деревянной палочки; привычная тяжесть горячего летнего воздуха.
Но на этот раз что-то немного иначе — не так, как прежде. Потому что ты совершенно случайно заметил то, на что раньше не обращал внимания. Мистер Льдинка никогда не открывает нижнюю правую дверцу на задней стороне кузова фургона.
Он распахивает все остальные, все до единой. Ты видишь это и теперь, когда приходят новые дети. Щелк, щелк, щелк — открывает он их одну за другой, извлекая банановые брикеты, вишневые завитушки и прочие ледяные сладости, всегда каждую из своей собственной, определенной и предсказуемой дверки.
Но его большая прохладная рука то и дело проскальзывает мимо одной двери, той, что на задней стенке грузовичка, в нижнем ряду, справа. И сейчас ты понимаешь, с легким и даже забавным трепетом, что никогда еще — ни разу за все эти годы, с тех самых пор, как твой старший брат Фред впервые взял тебя за руку и протянул мистеру Льдинке деньги за твою оранжевую сосульку, потому что ты был так мал, что не умел считать, — никогда не видел эту дверцу открытой.
И вот ты уже слизал весь апельсиновый лед, и твой язык снова и снова пробегает по грубой поверхности палочки, не чувствуя ее, и ты неотрывно глядишь на эту дверь, и у тебя сосет под ложечкой, и ты точно знаешь, что должен, обязан открыть ее.
Теперь ты внимательно следишь за мистером Льдинкой, подсчитывая про себя, сколько ему нужно времени, чтобы добраться досюда от самой дальней передней двери, и так как твой разум работает сейчас очень быстро, вскоре ты понимаешь, что два заказа подряд удержат его у кабины ровно настолько, чтобы ты успел открыть никогда не открывавшуюся дверь, к которой ты стоишь так близко, что можешь дотронуться до нее, стремительно заглянуть внутрь и захлопнуть прежде, чем мистер Льдинка что-либо заметит.
Бетти Дин просит «снегурочку», а стоит она в очереди перед Майком Говардом, который всегда заказывает ореховое — оба эти сорта хранятся далеко с правой стороны.
Мистер Льдинка проскальзывает рядом с тобой, обдавая студеным воздухом, так что по коже бегут мурашки. Не мешкая, не колеблясь, не оставляя себе времени на раздумья, ты протягиваешь руку.
Щелк! Твое сердце леденеет, как и все внутри этого грузовика. Там, в квадратном отверстии, холодные, белые и блестящие, два аккуратных штабеля маленьких ручек, размером с твои; растопыренные пальчики тянутся к тебе и к солнцу — тонкие мертвые запястья теряются в темноте. Над двумя верхними ручками, вырастая из чего-то круглого и искрящегося, невозможного и кошмарно неподвижного, торчат две тугие золотистые косички с миленькими такими, заиндевевшими бантиками. Но ты, объятый ужасом, смотришь слишком долго, и дверца захлопывается, накрытая почти целиком громадной ладонью мистера Льдинки. Он склоняется над тобой, его широкое улыбающееся лицо почти прижимается к твоему, и ты чувствуешь идущий от него отгоняющий летнюю жару холод.
«Только не эту дверь, — говорит он очень тихо и нежно, и его маленькие, крепкие, редкие зубы сияют, точно осколки айсберга. Оттого, что он совсем рядом, ты понимаешь: даже его дыхание — ледяное. — Те, что там, не для тебя. Они для меня!»
Потом он опять выпрямляется и продолжает плавно перемещаться от дверцы к дверце — щелк, щелк, щелк… Никто из других ребят не видел того, что внутри, и никто из них не поверит твоему рассказу, хотя глаза их расширятся, и история им понравится, и ни один из них не заметит обещания в глазах мистера Льдинки — обещания тебе. Но ты заметил, не так ли? И однажды ночью, когда лето уже минуло, и подморозило, и так не хочется, чтобы холодало сильнее, ты будешь лежать в своей кроватке, совсем один, и услышишь немудреный напев приближающихся к тебе сквозь ночь, сквозь мертвые сухие осенние листья колокольчиков мистера Льдинки.
Динь-динь-динь, динь-ди-лень…
А потом, позже, ты, вероятно, услышишь первый щелчок. Но никогда не услышишь второго. Никто из них не слышит…
ЭЛИЗАБЕТ ХЭНД
Автолавка
(Пер. Г. Соловьевой)
С Бородатой Женщиной я познакомилась в первый же день, когда поехала с Кассом в автолавке. В тот жаркий день я распласталась на полу поперек матраса. В нескольких дюймах от моего носа валялось скомканное уведомление об исключении из аспирантуры. Рядом — менее официальное письмо, сообщавшее, что, поскольку у меня нет интереса к работе в книжном магазине «Плодовитый ум», в моих услугах там больше не нуждаются и что я должна незамедлительно вернуть «Инкунабулу Дефри», которую «позаимствовала» для работы над диссертацией.
Снизу доносились басовые аккорды пробной записи домашнего оркестра. Я со стоном сунула голову под подушку. И притворялась, что не слышу стука в дверь, пока Касс не вошел сам.
— Просыпайся! — провозгласил он, опустившись на колени возле матраса и поглаживая мне спину палочкой фруктового льда. — Пора отправляться в рейс на грузовике с мороженым.
Я опять застонала и еще глубже зарылась под подушку.
— Вредина!
— Это мороженое, Джули! Всем известно, какое оно вредное.
Касс прижал брикетик к моему загривку. Розовый лед потек, и он принялся слизывать капли с моей кожи, нашептывая:
— Выбирайся из норки, Джули. Ты уже две недели здесь сидишь. Натали из книжного беспокоится.
— Натали из книжного меня выставила. — Я потянулась за сигаретой и одновременно выглянула в окно. — Поезжай, Касс! У меня — работа.
— Ха! — Он нагнулся, развернул уведомление и посмотрел на отвратительные красные буквы крупного заголовка: «Приостановка срока аспирантуры». Ниже шел безрадостный список моих прегрешений. — Ты не пишешь диссертацию и ничего не делаешь. Надо отсюда выбираться, Джули! Ты обещала сопровождать меня в автолавке, но с тех пор, как я начал работать, еще ни разу не ездила. — Он стал продвигаться к двери, отбрасывая ногами пачки неоплаченных счетов, необналиченных чеков, невскрытых писем от родителей и оставшихся без ответа телефонограмм от Касса Тайрона. — Если ты и сегодня не поедешь, Джули, — конец. Больше никакого мороженого!
— Даже «бомбочек»? — жалобно спросила я.
— Ничего!
— А шоколадный пломбир?
— Забудь о нем. И снежных трубочек не будет. Оставлю их для малютки Эвы.
Он сунул руку в рюкзак, бросил мне еще палочку фруктового льда и стал ждать. Я сорвала обертку и задумчиво лизнула, потом приложила к горящему лбу. И встала.
— Ладно, еду…
На раскрошившейся кирпичной стене моего дома кто-то вывел краской из баллончика: «Глов — собака» и «Ты — то, чем ты пахнешь». Еще парочку смачных высказываний в адрес домашнего оркестра здесь оставил сам Касс. В нескольких шагах от двери, на пустой площадке, сверкавшей раздавленными банками из-под пива и разбитыми бутылками, стоял грузовичок. Прежде чем пустить в кабину, Касс заставил меня вместе с ним обойти ржавую таратайку. Похлопал по шелушащемуся боку, задумчиво попинал шины. От его знаков внимания грузовичок угрожающе закачался, и Касс вздохнул:
— Черт! Будем надеяться, в твой первый выезд колесо не спустит.
Машина когда-то принадлежала фирме «Добрая душа». Едва различимые буквы еще маячили над тающим брикетом мороженого, поверх которого вывели надпись «Время веселиться». Один бок был заклеен переводными картинками с пестрыми эклерами полинявших ядовитых цветов. Картинки складывались в жутковатые образы. Я наморщила нос и залезла в кабину вслед за Кассом.
Мотор взвизгнул, и древнее сооружение на колесах загремело, словно коробка с драже. Пустые бутылки из-под шипучки и картонные коробки покатились под ноги, когда я попыталась расчистить себе место, чтобы прислониться к холодильнику. Касс закурил сигарету и бросил спичку в лужицу виноградного сока.
— Готова? — прокричал он, и грузовик рванул с места.
Я ухватилась за крышку холодильника, и руки сразу прилипли к холодному металлу. Касс, оглянувшись, извинился:
— Прости, вчера оставил там шоколадный брикет… Первая остановка — Танди-Корт.
Машина проскочила через университетский городок Сиона, мимо лужаек перед колледжами и студенческого гетто; мимо крошечных церквушек, где группы верующих уныло слонялись по бурым газонам, обмахиваясь воскресными бюллетенями. Чтобы остыть, мы с Кассом сосали фруктовый лед: палочки лежали между нами горкой «куриных костей». Над приборной доской болталась гирлянда бубенчиков. Касс иногда дергал за серый шнурок от ботинок, чтобы они зазвенели, и хмурился на металлический кашель машины. Он вцепился в баранку, как клоун на родео в спину огромного страшного быка. Улюлюкал, звонил в колокольчики и пришпоривал свою колымагу.