Питер Страуб – Мистер Икс (страница 100)

– Что еще в программе сегодняшнего вечера? – поинтересовался я.

– Свиные ребрышки и мой фирменный горошек. Мэй принесла домашний хлеб. Салатик по рецепту из «Поваренной книги для домохозяек Галилеи». А от вчерашнего осталось еще много запеканки из тунца. О еде можно не беспокоиться.

– После всех наших мук мы заслуживаем праздника, – заявил Кларк. – Теперь, когда Тоби нет, я скучаю по нему больше, чем мог предположить. Что там слышно, есть какой прогресс в поисках его убийцы?

– Не уверен.

– По Эджертону шастает Джек-Потрошитель, а полиция упорно не желает признавать этот факт. И я знаю почему. Чтобы не сеять панику среди населения.

– Дело не только в Джеке-Потрошителе, – зловеще проговорила Нетти.

– Не только. Взять, к примеру, события в Колледж-парке прошлой ночью.

Я вздрогнул, словно ужаленный пчелой:

– Какие события?

– Около часу ночи живущие в том районе услышали жуткий грохот. Едва ли не все стекла повылетали из рам. Говорят, была вспышка во все небо – вспышка голубая.

– Это знак свыше, точно вам говорю, – заявила Мэй.

– А по радио утром сказали, что источником шума был космический корабль пришельцев. Эта версия заслуживает рассмотрения.

Через окно кухни я посмотрел на бумажную скатерть, бутылки с лимонадом и чай со льдом на стареньком столе для пикников:

– Как жаль, Джой не может прийти.

– Джой сегодня утром не захотела со мной разговаривать, – сообщила Мэй. – Не удивлюсь, если узнаю, что она давно мечтает отправить Кларенса в то заведение.

Я ощутил предостерегающее покалывание в груди – пока еще вкрадчиво легкое, оно подавало мне сигнал, что в моем распоряжении осталось часа три-четыре до начала приступа.

– На похоронах был мистер Крич, – сказал я. – Я спросил, за что Тоби посадили, но он отмолчался.

– Сегодня, – сказал Кларк, – мы должны припоминать только добрые его дела, но не ошибки.

– Которых было не счесть, – вставила Нетти.

– Как песчинок на пляже, – добавила Мэй. – Давайте праздновать, а?

Сидя напротив меня за столом для пикника, Кларк извлекал максимальную пользу из единственной крапчатой горошины. Внушительные горки обглоданных ребрышек собрались на бумажных тарелках тетушек. Не давая расслабляться, организм посылал мне сигналы тревоги. Присутствующих охватило теплое всепроникающее ощущение, обычно сопровождающее окончание вкусной трапезы. В тот момент, когда я подумывал о возвращении к теме тюремного заключения Тоби, Мэй сделала это за меня.

– Помнишь, Нетти, когда Тоби посадили, у Куинни все еще оставался тот маленький холодильник, и она расстраивалась, что теперь придется ждать целых шесть месяцев, чтобы выбрать новый? А когда Тоби вернулся, я помню, как он велел купить новый холодильник – немедленно.

– Если он сидел всего полгода, значит, его преступление было не таким уж серьезным, – предположил я.

– Преступление его было не то что несерьезным, – сказала Мэй, – он его вообще не совершал. С какой стати Тоби Крафту вламываться к совершенно чужому человеку? Если б Тоби это до зарезу понадобилось, мы бы заставили какого-нибудь дурачка сделать это для него.

– Он весь тот день просидел дома с Куинни. – Нетти глянула на меня. – Об этом она свидетельствовала под присягой на суде, однако присяжные предпочли не поверить ей, и это то же самое, что признать все ее слова сплошной ложью. А сестра наша всегда была воплощением честности. Кристальной честности.

– Порой, – продолжила Мэй, – в ее честности, как в зеркале, можно было увидеть свои болячки. Нэд, будь добр, положи мне еще ребрышек и немного салатику от «домохозяек Галилеи».

– Тоби ничего не пытался сказать в свою защиту? – спросил я.

– Не пытался, не мог, а если б мог, не сказал бы. – Нетти отобрала миску с суфле у Мэй и сгребла ложкой половину содержимого себе в тарелку. В ее тоне сквозила неприкрытая досада. – Тоби даже своему адвокату от силы пару слов сказал. Его обвинили в краже серебряной рамки для фотографии всего лишь потому, что какой-то хэтчтаунский обормот заявил, что видел его болтающимся рядом с домом.

Знакомое ощущение – будто равномерные электрические волны, пульсируя, побежали по моим рукам, и цвета, окружающие меня, вдруг засверкали. Я не знал наверняка, сколько времени у меня осталось. Откуда-то рядом появился Роберт, снедаемый ревностью. Я сказал:

– Спасибо вам всем за праздник, но сейчас я хотел бы вернуться в дом и ненадолго прилечь.

– Иди, конечно, – спохватилась Нетти. – Если ты рухнешь на землю с пеной у рта, я почувствую себя самой несчастной старухой в мире.

Жужжащие пульсации в моих венах угомонились, желтое пламя вокруг груди и плеч Кларка опало, вернулось в его куртку.

– Во время похорон Тоби кто-то что-то сказал, и это натолкнуло меня на мысль: Стюарт Хэтч – хозяин ваших домов. А я всегда думал, что они принадлежат вам.

Мэй нахмурилась. Кларк задумчиво усмехнулся крошечному кусочку мяса, отделенному им от свиного ребрышка. Нетти похлопала меня по руке:

– Сынок, тебе не стоит о нас волноваться.

– Из чего следует, что ваши дома в самом деле принадлежат ему.

– Вот уже много лет наша родня имеет деловые отношения с Хэтчами. Был момент, когда мы испытывали денежные затруднения, и мистер Хэтч, узнав о наших трудностях, оказал посильную помощь.

– Какого рода помощь?

– Мистер Хэтч планирует улучшить этот район. А пока мы можем оставаться здесь до своей смерти.

– А если Хэтча посадят в тюрьму?

– Да что бы ни случилось, с нами все будет в порядке.

– У нас есть защита, и защиту мы сотворили себе сами, – заявила Мэй. – Деньги Тоби – это то, что я назвала бы глазурью на плюшке.

Кларк встрепенулся:

– Кстати, о десерте: где хваленый картофельный пирог?

– Подождешь. Пусть мальчик сначала придет в себя, – сказала Нетти. – Сегодня не твой день рождения.

113

Идя через кухню и с каждым шагом явственнее чувствуя незримое присутствие брата, я позвал:

– Роберт, покажись.

Я вошел в гостиную.

– Ты знал, что Стюарт купил их дома? Что происходит? Нельзя давать ему развернуться в квартале на Вишневой. – Я представил, как мой безмолвный двойник; стоит передо мной и усмехается над моей растерянностью.

Устало тащась вверх по ступеням, я думал: «Глазурь на плюшке за четыреста восемьдесят тысяч долларов?»

Дойдя до площадки, я вздрогнул и остановился: пристально, со сдержанным любопытством из дальнего конца коридора смотрел на меня Говард Данстэн. Я с трудом подавил желание броситься наутек, вниз. Слабая улыбка играла на губах Говарда. Он радовался моему дню рождения. Роберт и я скрасили ему скуку вечности, подарив драму более занимательную, чем он предполагал.

– Сходи-ка, напугай своих дочерей, – сказал я. – Видеть тебя не могу.

Выражение его лица говорило: «Не понимаешь, не понимаешь самой сути». Он отвернулся, наклонил голову к окну и исчез.

Я подошел к окну и глянул вниз. Четыре нарядно одетых человека за столом для пикника. Облаченный в такую же, как у своего двойника, розовую экстравагантность, элегантный и беззаботный Роберт балагурил с Нетти, и та светилась от удовольствия. Он сейчас казался мне потрясающе красивым – даже после того, как в ту ночь, когда он скакал среди светляков и огненных птиц, я разглядел в его душе клокочущую бездну несчастий.

Я отошел от окна и увидел, что дверь в спальню Нетти и Кларка полуоткрыта Вряд ли сознавая, что делаю, я вошел в их комнату. Два раздельных шкафа стояли у дальней стены, и два кресла виднелись из-за двуспальной кровати с белыми подушками и выцветшим желтым покрывалом. Я вдруг почувствовал себя насильником. Высокий комод с выдвижными ящиками стоял напротив кровати. Единственный в спальне платяной шкаф расположился у стены справа от меня.

Сладковатый, несвежий запах лавандового саше витал в комнате. Одну половину вешалки занимала одежда Кларка, другую – длинные, просторные платья Нетти. Аккуратные стопки свитеров и хлопчатобумажных рубашек заполняли большую часть полки, тянущейся над вешалкой. Светло-коричневая папка из манильской бумаги лежала в дюйме от края полки, за рубашками.

В папке было много черно-белых фотографий – по всей вероятности, Нетти и ее сестер, выстроенных по ранжиру перед домом на Нью-Провиденс-роуд; Кларка Рутлиджа, запечатленного в картинной позе в узких брючках; Стар Данстэн в ночном клубе у фортепьяно, поющей «Этого у меня не отнять». Единственным способом очистить тетушек от подозрений было взглянуть на снимки. Я открыл папку и вытащил наугад три фотографии, уже зная: кто бы ни были эти люди, они не были Данстэнами.

Молодой человек в соломенном канотье поставил одну ногу на подножку, как мне показалось, «мармона». Студийный портрет девушки лет восемнадцати с челкой из прямых черных волос, с жемчужными бусами, в белом платье до середины икр и шелковых блестящих чулках – она улыбалась, глядя на свиток диплома. Снимки этих же людей в более старшем возрасте: он – в костюме-тройке, она – в шляпе-колоколе позировали за спинами двух мальчиков в матросках, одному из которых было чуть больше годика. Я вложил фотографии обратно и вытянул другие. Симптомы припадка вдруг вновь проснулись, гарантируя мне «веселое» продолжение праздника.

Наряженный в почти кукольный жакет с галстуком-бабочкой, маленький мальчик с челкой, как у его матери, сидел на стуле фотографа перед заставкой-задником, изображающей итальянский город на склоне горы. Его лицо было почти точной копией трехлетнего Нэда Данстэна с фотографии, которую дала мне мама.