Питер Страуб – Лучшее за год 2007. Мистика, фэнтези, магический реализм (страница 83)

Выкинув мысли о беспокойной Эди Видл из головы, Билл прошел мимо ванной и «приемной» в саму комнату и увидел, что Макс не лежит в кровати, как он предполагал, а сидит в одном из низких, слегка покосившихся кресел, повернутом к окну.

— Макс?

Старик никак не показал, что заметил его присутствие. Билл обратил внимание, что тот не надел свой шикарный синий халат, а только белую пижаму, и что ноги его босы. Если Макс не спит, то, значит, он смотрит в окно, и похоже, что уже довольно долго. Серебристые волосы старика были не расчесаны и свисали прядями. Приблизившись, Билл отметил, что голова и шея Макса неподвижны, а плечи напряжены. Обойдя изножье кровати, он наконец увидел тело старика целиком. Тот сидел боком к нему, лицом к окну. Макс вцепился в ручки кресла и наклонился вперед. Рот его был приоткрыт, губы запали. Широко открытые глаза смотрели прямо перед собой.

Слегка вздрогнув от страшного предчувствия, Билл глянул в окно. То, что он увидел, — туман, пронизанный солнечными лучами, — вряд ли могло привести Макса Баккарата в такое состояние. Лицо его казалось застывшим от ужаса. И тут до Билла дошло, что это не имеет ничего общего с ужасом. Макса разбил сильный, парализовавший его удар. Вот в чем объяснение душераздирающей сцены. Билл подскочил к кровати и нажал кнопку вызова медсестры. Не получив мгновенного ответа, он нажал кнопку еще раз, второй, третий и удерживал ее несколько секунд. И все равно в коридоре не было слышно мягких шагов.

На кровати Макса лежал свернутый экземпляр «Таймс». С острым, почти болезненным чувством голода по миллионам значительных и мелких драм, происходящих за пределами Губернаторской больницы, Билл осознал, что сказал Молли правду: кажется, он много недель не видел газеты. Оправдав себя тем, что Максу она больше не понадобится, Билл схватил газету и всем своим существом почувствовал алчность к ее содержимому. Пожирание глазами напечатанных колонок будет сродни поглощению кусочков мира. Он засунул аккуратно свернутую «Таймс» под мышку и вышел из комнаты.

— Сестра! — позвал Билл. Тут до него дошло, что он понятия не имеет, каково настоящее имя женщины, которую они окрестили Молли Голдберг. — Эй! Тут человеку плохо!

Дойдя до пустой сестринской, Билл с трудом подавил желание сказать: «А где все?» Ночная Ревизорша больше не занимала своих двух стульев, а привычные светотени сгустились в мрачную тьму. Как будто они «свернули лавочку» и тихонько смылись отсюда.

Не понимаю, проговорил Билл. — Доктора могут сачковать, но не медсестры.

Он посмотрел в ту и другую стороны коридора и увидел только серый ковер и ряд полуоткрытых дверей. За одной из них сидел Макс Баккарат, бывший ему когда-то чем-то вроде друга. С Максом покончено, подумал Билл. После такого удара его уже невозможно вылечить. Билла, как пленкой жирной пыли, окутывало чувство, что он зря теряет время. Если доктора и медсестры где-то в другом месте — а на это очень похоже, — до их возвращения ничего нельзя сделать, чтобы помочь Максу. Но и потом маловероятно, что несчастного старика сумеют спасти. Сердечная недостаточность была симптомом более обширной соматической проблемы.

И все-таки. Он не может просто так уйти и наплевать на состояние Макса. Мессинджер повернулся и поспешил по коридору к двери, табличка на которой гласила: «Энтони Флэкс».

— Тони! — позвал он. — Ты здесь? По-моему, у Макса удар.

Он постучал в дверь и распахнул ее. Опасаясь того, что может найти внутри, Билл вошел в комнату.

— Тони? — Он уже знал, что комната пуста, и, дойдя до кровати, увидел — все выглядит так, как он и ожидал: пустая кровать, пустое кресло, пустой экран телевизора, жалюзи, опущенные, чтобы закрыться от дневного света.

Билл вышел из комнаты Тони, повернул налево, потом пошел по коридору в сторону Салона. Мужчина в несвежей форме уборщика, стоя спиной к Биллу, снимал со стены фотографии Мэпплторпа и складывал их лицом вниз на тележку.

— Что вы делаете? — спросил Билл.

Мужчина в форме оглянулся и сказал:

— Я работаю, вот что я делаю.

У него были сальные волосы, низкий лоб, лицо в шрамах от угрей и глубокие морщины на щеках.

— Но зачем вы снимаете фотографии?

Мужчина повернулся и посмотрел на Билла. Он был шокирующе уродлив, и уродливость эта казалась частью замысла, словно он сам ее выбрал.

— Слышь, приятель, как по-твоему, с чего бы я стал это делать? Чтобы расстроить тебя? Ну, прости, если ты расстроился, но к тебе это не имеет никакого отношения. Мне велели это сделать, вот я и делаю. И дело с концом.

Он подался вперед, собираясь сделать следующий шаг.

— Извините, — сказал Билл. — Я все понимаю. Вы здесь не видели врача или медсестру? У человека с той стороны этажа удар. Ему нужна медицинская помощь.

— Паршиво, но я с врачами дела не имею. Я работаю с моим старшим, а старшие не носят белых халатов и у них нет стетоскопов. А теперь, если позволишь, я пойду дальше.

— Но мне нужен какой-нибудь врач!

— По мне, так с тобой все в порядке, — сказал мужчина, отворачиваясь.

Он снял со стены последнюю фотографию и покатил тележку сквозь металлические двери, отмечавшие границу владений, в которых правили Тесс Корриган, Молли Голдберг и их коллеги. Билл пошел за ним следом и внезапно оказался в голом коридоре, покрашенном в зеленый цвет и освещенном флюоресцентными лампами. Вдоль коридора тянулись запертые двери. Уборщик толкнул тележку и скрылся за углом.

— Есть здесь кто-нибудь, эй? — Голос Билла эхом прокатился по пустому коридору. — Человеку нужен врач!

Коридор вел в другой, а тот — еще в один, шедший мимо маленькой пустой сестринской и упиравшийся в огромную гладкую дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ МЕДИЦИНСКОГО ПЕРСОНАЛА». Билл толкнул эту дверь, но она оказалась заперта. У него возникло чувство, что он может часами бродить по этим коридорам и не найти ничего, кроме голых стен и запертых дверей. Когда он вернулся к металлической двери и прошел сквозь нее в приватное крыло, его окатило такое чувство облегчения, что закружилась голова.

Салон манил его — он хотел сесть, хотел передохнуть и посмотреть, нет ли там уже маленьких пирожных. Он забыл заказать завтрак и от голода ослабел. Билл положил руку на стеклянную дверь и увидел неясную фигуру, сидевшую за столом. На миг сердце его похолодело, и он помедлил, открывая дверь.

Тони Флэкс согнулся в своем кресле, и прежде всего Билл Мессинджер заметил, что на критике был один из тонких больничных халатов с застежками на шее и спине. Полушинель почему-то валялась на полу. Потом Билл увидел, что Тони всхлипывает. Он закрыл лицо руками, а спина резко, судорожно вздрагивала.

— Тони? — позвал Билл. — Что с тобой случилось?

Флэкс продолжал молча плакать с сосредоточенностью и эгоизмом маленького ребенка.

— Я могу тебе помочь, Тони? — спросил Билл.

Поскольку Флэкс не отозвался, Билл осмотрел комнату в поисках источника его расстройства. Чашки, наполовину наполненные кофе, стояли на маленьких столиках, птифуры беспорядочно валялись на тарелках и на белом столе. Пока Билл смотрел, из плитки белого шоколада выполз таракан длиной чуть не два дюйма и скрылся за батренбургским пирожным. Таракан был блестящим и отполированным, как пара новых черных ботинок.

Что-то шевелилось за окном, но Билл Мессинджер не хотел иметь с этим ничего общего.

— Тони, — произнес он, — я буду в своей комнате.

Он пошел по коридору, полы пиджака болтались у него за спиной. Тяжелая, влажная тяжесть поднималась у него в груди, и показалось, что светильники сначала потемнели, а потом вновь ярко загорелись. Он вспомнил Макса, потерявшего рассудок и с открытым ртом смотревшего в окно: что тот там увидел?

Билл думал о Чиппи Трэйноре: один из его кротовых глаз кровоточил за потрескавшимся стеклом очков.

Перед входом в комнату он снова помедлил, как и перед входом в Салон, страшась, что войдет и окажется там не один. Но конечно же, он будет один, ибо, кроме уборщика, никто не мог двигаться на двадцать первом этаже. Медленно, стараясь производить как можно меньше шума, Билл проскользнул в дверь и вошел в комнату. Она выглядела точно так же, как утром, при пробуждении. На кровати валялась книга молодого писателя, мониторы ждали экстренных случаев, шторы закрывали высокое окно. Билл решил, что неистовая смена света и теней на шторах ни о чем не говорит. Капризная нью-йоркская погода, никогда не знаешь, чего ожидать. И он не слышит странных звуков, похожих на полузабытые голоса, взывающие к нему с той стороны стекла.

Подойдя к изножью кровати, Билл увидел на полу яркую обложку той самой книги, которую решил не читать, и понял, что ночью она упала с передвижного столика. Книга на кровати была без суперобложки, и сначала он вообще не понял, откуда она взялась. Вспомнив обстоятельства, при которых он увидел эту книгу — или очень на нее похожую, — Билл почувствовал омерзение, словно это был гигантский слизняк.

Он повернулся спиной к кровати, развернул кресло и вытащил из-под мышки газету. Просмотрев заголовки и не особенно в них вникая, он по привычке перешел к некрологам на последних двух страницах финансового раздела. Едва Билл перелистал страницы, над колонками газеты вознеслась фотография хитрого, вялого лица со срезанным подбородком и крохотными очками над слишком большим носом. Заголовок гласил: ЧАРЛЬЗ ЧИПП ТРЭЙНОР, ПОПУЛЯРНЫЙ ВОЕННЫЙ ИСТОРИК, ЗАПЯТНАННЫЙ СКАНДАЛОМ.