Питер Страуб – Лучшее за год 2007. Мистика, фэнтези, магический реализм (страница 105)
Я схватил трубку стоящего у кровати телефона и нажал кнопку вызова персонала.
Кармен ответила через десять секунд:
— Портье слушает.
— Кармен, это Боб Джексон из пятьсот шестнадцатого.
— Мы с вами не разговариваем.
Я окаменел.
— Что? Что ты сказала?
— Я сказала: «Да, мистер Джексон?» Чем я могу вам помочь?
— Нет, что ты сказала до этого?
— Я сказала: «Да, мистер Джексон?» Что-то случилось?
Но зачем нарываться?
— Э… послушай, я знаю, уже поздно, но мне что-то не уснуть. У вас там не найдется какого-нибудь снотворного?
— Конечно, мистер Джексон. Мне нельзя отходить от стойки…
— Ничего. Все в порядке. Я сейчас спущусь. Спасибо. Кармен.
Я ощупью опустил трубку на рычаг, ощупью натянул одежду.
Что она сказала? Тогда, в первый раз? Странно, действительно странно.
А теперь передо мной открывается перспектива на самом деле покинуть комнату. Все может измениться. Наверняка изменится, я твердо знаю. Так это и происходит. Я спущусь, возьму таблетки, а когда вернусь, Паяц вернется на стену и будет смеяться надо мной, завершив свой собственный Веселый поход.
Я должен принять вызов, сходить вниз, закрепиться в обычном, будничном мире.
Я схватил магнитный ключ, вышел в коридор. Дождался щелчка закрывшейся за моей спиной двери и направился к лифтам.
И тут же столкнулся со следующей шуткой Паяца!
Коридор казался невероятно длинным, растянувшимся в бесконечность.
Логика моих ночных рассуждений уцепилась за это. Ничего удивительного, ничего странного, твердил я себе, опьяненный жуткими мыслями. Всего лишь очередной обман зрения.
Окружающая обстановка к тому располагала. Гостиничные коридоры по природе своей существуют в безвременье. День ли, ночь ли, тут всегда горит свет. Ковровые дорожки скрадывают звуки. Шорох выползает из-под ног при каждом шаге и затихает к началу следующего шага. Ты идешь мимо комнат, но тебя словно нет! Ты и не существовал вовсе! А двери! Слепые, одинаковые, одна за другой, и лишь их пустые глазки незряче следят за тобой, как глаза людей на портретах.
Вот и еще один ключевой фактор.
Ни в номерах отелей, ни в коридорах никогда не висят портреты. Только пейзажи, абстракции, репродукции импрессионистов. Никто не хочет, чтобы в номерах или в этих длинных коридорах на него пялились чужие глаза. Это объясняет, отчего пятеро из десяти бегут из 516-го, отчего Паяц так действует на них. Ну конечно! Эффект портрета!
Почти v самого лифта я заметил номер 502 с двумя глазками: один на обычном уровне и один пониже, для гостей в инвалидных колясках, или для детей, или для низкорослых.
Мой здравый рассудок понимал это, но ночные кошмары оказались сильнее.
За тобой следит нечто согбенное, сложенное гармошкой.
Я хохотнул — хохотнула моя борющаяся, рациональная часть личности. Потом прыснул еще раз, представив третий глазок на уровне пола. Для змеи, например. Или для Рэндиона, Человека-гусеницы из того старого фильма Тода Браунинга![68]
Безумие. Психоз. Но как с этим справиться? Как все развернуть и привести в норму?
Но я уже пошел мимо, и никто меня не тронул. Нажал кнопку лифта и услышал скрежет одной, а то и обеих кабинок, взбирающихся по темным горловинам старого здания.
Наконец лифт известил о своем прибытии тихим звяканьем, которое мгновенно поглотили ковры. Дверь скользнула в сторону. Я шагнул в роскошную, обитую бархатом кабинку и спустился в вестибюль, показавшийся мне после тусклого бесконечного коридора ослепительной пустыней.
— Мистер Джексон. — За стойкой стояла Кармен. — Жаль, что вам не спится. Это должно помочь.
Она протянула мне облатку.
— Спасибо, Кармен. Я, наверное, просто перенапрягся. Завтра важное совещание.
— Когда вас разбудить? На всякий случай.
— О, хорошо, что напомнила. В семь, ладно?
— В семь. Доброй ночи, мистер Джексон.
— Доброй ночи, Кармен. Спасибо.
Возвращаться оказалось проще — подняться на лифте в ночь, ступить в тихий вестибюль пятого этажа, пройти по вновь ставшему обычным коридору. Все как будто восстановилось.
Но, слава богу, не полностью. Когда я сунул карточку в замок и толкнул дверь, я не ощутил порыва потустороннего.
Но Паяц был на стене!
Ну естественно, был, где ему еще быть, он торчал там все это время.
Больше никаких игр. Никаких фокусов. Я снова повесил репродукцию Ван Гога над кроватью, передвинул телевизор на место, подсоединил кабели.
— Раунд за тобой, мистер Эм.
Я чувствовал себя усталым, разбитым и все же отчего-то взбудораженным. «Побочный ущерб, — сказал я себе. — Резкое пробуждение. Дурман. Обман зрения».
Вероятно, я не нуждался в снотворном, но, улегшись в постель, все-таки надорвал фольгу и проглотил пилюлю. Через минуту я спал.
Снова очнулся я в три семнадцать. Меня разбудил Паяц.
Он корчил злобные рожи, он мерцал, он веселился у себя на стене! Светился? Сверкал?!
Я вскочил, пошатнулся — тело было словно налито свинцом, мысли туманились, но я решительно бросился к стене.
Неверный ход! Нельзя было так делать, но понял я это слишком поздно! Почему я сперва не включил свет? Почему не держался подальше от стены?
Мной овладела паника, и мое заторможенное, испуганное состояние помогло ей. Я покачнулся и рухнул на стену, раскинув руки, пытаясь остановиться.
Но стены там не было.
Теперь, конечно, все по-другому. Не только потому, что я никогда еще не смотрел на мир под таким углом — из стены. Скорее потому, что нас тут, в этой ловушке, так много, мы все толпимся, толкаемся, мы отчаянно жаждем снова выглянуть наружу. И потому, что я знаю, что следующий слишком любопытный гость опять загонит меня во тьму, и что
Я по ту сторону отвращения и паники, гнева и неверия. Оно перенастраивает твой разум. Здесь есть только оцепенение и безысходность и агония ожидания. Я чувствую, как они толпятся позади, бормочут, пытаются потрогать, ухватиться.
По крайней мере теперь я знаю, что это было за чувство, когда я впервые открывал дверь в 516-й, — все, что осталось от крика оттуда, где крики больше не слышны.
Горничная или гость, горничная или гость — вот и все, что имеет сейчас значение, ибо придет день, когда «Маклин» снова заполнится, и этот немой крик будет моим.
Джойс Кэрол Оутс
Обнажение