Питер Грю – Письма на чердак (страница 39)

Неважно! Живые или волшебные – это ничего не меняет!

– Ну, пускай будут волшебные, – согласилась я.

Хозяин развернулся и поднялся в Старшую Башню.

Вот так. Со мной ему неинтересно.

Возможно, этим я оправдывала себя. Свой поступок. Хотя какое может быть оправдание? Меня выбрал Царь Воров. Тот самый, к которому даже замок оказался неравнодушным. А я предала его.

Пытаюсь успокоить саму себя: «Я слишком долго его ждала!» Ага, четыре месяца – разве это срок? Некоторые ждут всю жизнь.

Но я исправно ходила в «Ананас», как заядлый шопоголик. Нет, словно «Ананас» – это Замок-завод. А на самом деле я просто не знала, куда ещё мне пойти в декабре. И где ещё я могу его встретить.

Я приходила в торговый центр после школы или на выходных, говоря дома, что отправляюсь к подружкам. В будни – школьная форма, в выходные – при полном параде, но иногда в джинсах, когда совсем без настроения. Мама, наверное, свято верила, что я хожу на свидания, но пока речи о знакомстве с кавалером больше не заводила. Хотя по её взгляду я догадывалась, что новый разговор на горизонте. В «Ананасе», чтобы заесть грусть, я брала на фуд-корте двойную порцию клубничного мороженого, политого шоколадным сиропом. Даже когда выпал снег, я, с присущим мне мазохизмом, мороженое предпочитала горячему шоколаду. Продавец – блёклый, но улыбчивый парень – всегда сиял, когда я подходила за своим мороженым, и радостно восклицал:

– Я знаю, что вам сегодня нужно!

Ага, знаешь ты! Мне нужен мужчина с глазами, как вишня, которой ты украшаешь мороженое. Мужчина с железными крыльями из замка, похожего на завод. Ты точно уверен, будто знаешь, что мне нужно сегодня, что мне нужно всегда?

Но я мило улыбалась, как приличная девочка.

Даже когда я устала от клубничного мороженого, мне неловко было отказывать сияющему продавцу. Это стало моей маленькой традицией. Но не об этом я хотела написать.

Герман

Он ловил каждое её движение, каждый поворот головы, каждый взмах руки.

И рисовал.

Десятки карандашных рисунков хранили её улыбку.

Она напоминала цветок мака. У неё были длинные пушистые красные волосы, чёрная макушка, тёмные мелкие веснушки по всему лицу и большие зелёные глаза. Зелёным было и платье, облегающее маленькую хрупкую фигуру. Сколько ей было лет, он не знал. На вид она выглядела старше его, но он не был уверен, как она считает время: годами или столетиями.

Он сам назвал её. Он хотел, чтобы у неё было самое чудесное имя, но не мог выбрать. Все имена недостаточно хороши для неё. Он был в отчаянии. Тогда она спросила:

– Кого ты любишь или любил?

Герман молчал. Неподходящий момент для признания в любви.

– Никого и никогда? – продолжала допытываться она.

Герман неестественно побледнел.

– А кто любил тебя? – задала красноволосая другой вопрос.

– Наверное, только Мурка, – вздохнул Герман.

– Мурка… – она словно пробовала слово на вкус, – хорошее имя. Мне можно? Мурка не будет против?

– Мурка умерла, – выдохнул Герман.

– Значит, не будет.

Герман хорошо помнил этот диалог. Он помнил все её слова, потому что она говорила мало.

Девушка с красными волосами и с кошачьим именем Мурка жила в большой клетке. У неё был маленький-маленький домик, в котором она, словно декоративная мышка, спала и пряталась от чужих глаз. Её крохотный дворик вмещал одно коренастое дерево, качели, фонтанчик и маленькую клумбу с бледными хилыми цветами.

Герман наткнулся на клетку случайно, когда разгуливал по замку, ожидая Буку. Открыл очередную дверь и попал в комнату, полную свечей и с золотой клеткой посередине.

– Свечи напоминают мне солнце, – как-то сказала Мурка. – Тёплый свет.

Герман еле дождался наставника. Взволнованный. Глаза круглые, детские.

– Там девушка в клетке!

– А-а. Я понял, о ком ты, – равнодушно сказал Бука.

– Но девушка в клетке!

– Я слышал. Чего ты так разволновался?

– Но…

– Ты с себе подобными, что ли, спутал? Это не человек и не призрак. Не переживай.

– Но ей всё равно нужна воля… – прошептал подавленно Герман.

– Какая воля? Ты её видел? Да она не выживет у нас. Она вообще не отсюда. Она из-за гор. Неизвестно, как здесь оказалась.

Сначала Мурка дичилась его и старалась не замечать. Когда он приходил, она пряталась в домике. Но Герман вновь и вновь возникал перед её клеткой. Каждую свободную минуту он тратил на то, чтобы побыть возле красавицы. И постепенно она привыкла к нему.

Но общительной Муркой не была и обычно не замечала мальчика. А Герман не докучал ей, ему нравилось просто находиться рядом. Он знал, что каждый раз, приходя, будет видеть немного странную, светлую улыбку, которая всегда цвела на её бледном, усыпанном веснушками, худом лице. И вчера, и сегодня, и завтра – всегда улыбчивая, спокойная, красивая. Олицетворение мира и покоя.

Герман прекрасно рисовал. И Мурка стала его бессменной моделью. Её движения отличались неторопливостью, и часто она сидела, вовсе не шевелясь, застывшей статуей, поэтому изображать её было несложно. Десятки чёрно-белых карандашных портретов девушки украшали все стены в Водокачке Германа: Мурка на качелях, Мурка, поливающая клумбу, Мурка, сидящая под деревом, Мурка, подставляющая руки брызгам фонтана, Муркины глаза, Муркины губы, Муркины руки… Смыслом его жизни в Тёмном Уголке стала Мурка.

Красноволосая любила цветы. Она часами сидела у своей клумбы, и в эти моменты глаза её казались печальными. Именно глаза, ведь Мурка всегда улыбалась. Таким было её лицо, почти лишённое мимики.

Герман, рисовавший её и только её, постепенно постигал характер Мурки, который она не выражала эмоциями. И когда Мурка долго сидела у своей клумбы, он знал, что она горюет.

Однажды Герман не выдержал, упал перед клеткой на колени и, схватившись руками за прутья, воскликнул:

– Что с тобой? Чем же тебе помочь?

Мурка медленно подняла улыбающееся лицо и – о чудо! – ответила:

– Я люблю цветы. Настоящие, яркие. Всё вокруг блёклое. А я, смотри, такая яркая. Я пришла из мира красок.

Герман призадумался. Где же в Тёмном Уголке достать цветущее растение?

– Нарисуй мне цветок, – неожиданно попросила Мурка.

Герман удивлённо посмотрел на неё, потом улыбнулся и кивнул.

Он принялся за работу, и на листке бумаги распустился цветок мака, с тёмным сердечком внутри чаши из лепестков. Одно печалило Германа: цветок, нарисованный карандашом, был серым и тусклым. Цветок уныния, цветок не для Мурки.

Решение пришло неожиданно. Герман схватил ножичек, которым точил карандаш, и сделал надрез на пальце. В общем, для него это было не ново. Кровь закапала на рисунок, и он размазал её по лепесткам мака. Красный мак. Таким он и должен быть.

И цветок, напитавшись кровью СамСвета, вдруг отделился от бумаги и упал на пол.

Герман осторожно поднял его за стебель. Настоящий. Свежий. Он вручил цветок Мурке. Она радостно зачирикала, как птица, – так она смеялась – и воткнула мак в клумбу.

– Такие цветы растут в моём мире, – пояснил Герман.

– В моём мире тоже, – отозвалась Мурка. – Это очень красивый цветок. Спасибо тебе.

Мак, напитанный человеческой кровью, бодро держал шикарную голову из красных нежных лепестков. Два перистых серебристо-зелёных листа посередине стебля расходились в стороны, словно руки, приглашающие к объятиям.

Мурка с удовольствием ухаживала за цветком. Она поливала его и рыхлила почву острыми коготками.

– Там корни, – радостно сообщила она как-то раз. – Цветок прижился.

Потом она сказала:

– Ему нужна пара.

– Два цветка – нехорошо, – усомнился Герман.

– Хорошо, – заупрямилась Мурка. – Ты сделай.