Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 48)

Книга называлась Гримуар Енохии и была написана в пятнадцатом веке Рафаэлем Афанасием. Перевод с латыни занял несколько недель. Впервые за долгие годы, что-то отвлекло сестру Николетту от кровавого мира нечестивых грез. Скоро она поняла, что обнаружила нечто более увлекательное, чем ее фантазии. Афанасий был алхимиком, некромантом и криптографом, а также другом известного убийцы, любителя черной магии и брата по оружию Жанны д’Арк, маршала Жиля де Рэ. На первый взгляд, в книге Афанасия рассказывалось, как призывать и говорить с ангелами и демонами. Впрочем, вскоре сестре Николетте стало ясно, что эта рукопись содержит гораздо больше, чем несколько фокусов и легенд.

Заклинания Афанасия открывали пути в другое измерение: место, чьи древние, как тьма, обитатели могли понять ее жажду. Эти создания звались сенобитами и являлись членами другого ордена - в нем удовольствие и боль считались нормой, а не язвами, которые следовало скрывать. Николетта была заинтригована и мечтала, что однажды отыщет дорогу в их мир, получит ответы на терзавшие ее вопросы от родственных душ.

Она поняла, что устала от прежней жизни, пресытилась ею до тошноты, не из-за того, что творила по ночам, не из-за секретов или грехов, а потому, что устала исполнять чужую волю. Она никогда не поступала по-своему, никогда не следовала зову сердца, постоянно унижаясь. Душа Николетты болела, но ее вины в том не было. Она жаждала освобождения, и Афанасий предложил ей путь. Не назад - в мир жалких, мелочных людишек, которых она презирала - слишком уж они походили на ее родителей, - и остальных, гадких лицемерных лжецов, но в темное, похожее на лабиринт, святилище страсти, наслаждения, боли, чувств, силы и крови - храм богохульного ордена Гэша.

После нескольких неудачных попыток, сестра Николетта, наконец, расшифровала адские секреты Афанасия. Конечно, важно было не нарушать ритуал, но, погрузившись в текст, она поняла, что обладала главной и самой важной составляющей успеха: огромным желанием совершить богохульство, которое позволит сенобитам войти в этот мир и явить ей свои чудеса.

Она готовилась к их прибытию, очень внимательно. Нашла заброшенную, душную келью по соседству с библиотекой, где поставила самодельный алтарь, украшенный пыточными инструментами, которые, как ей казалось, могли порадовать сенобитов. В больнице рядом с монастырем она нашла смертельно больного ребенка, который уже не заметил, как она взяла у него пинту крови в четвертом часу по полуночи. Николетта смешала ее с собственной менструальной кровью и вылила в чашу, украденную из монастырской часовни. В качестве личного подношения, она положила на алтарь свой хлыст и веригу.

Едва сестра Николетта произнесла последнюю фразу латинского заклинания Афанасия, она услышала мелодичный перезвон, слишком тихий и нежный, на ее вкус. Следом ударил похоронный колокол. Звуки не долетали издалека, но раздавались где-то поблизости, прямо среди темных катакомб, где не так давно погребали тела умерших монахинь, и, по слухам, рожденных ими во грехе детей. Свет мерцал, вторя ударам колокола, и она знала, дело не в обычных перебоях электричества. Нечто, некто приближался. Сожаление кольнуло ее сердце, она вздрогнула, но отогнала страх, мысленно закричав на себя. Она устала бояться, устала чувствовать вину из-за пустяков, устала от собственной слабости. Она жаждала силы, могущества и острых ощущений. Желала сломить других, дабы они почувствовали себя на ее месте. Хотела, чтобы ее уничтожили и воссоздали заново по образу и подобию ордена Гэша.

Раздался новый звук - тик, тик, тик метронома, вторящего ее лихорадочно бившемуся сердцу. Стены комнаты застонали в такт, вздымаясь и опадая. В паутине трещин Николетта увидела свет, желтовато-белый, болезненный. Стены содрогнулись, и она отступила к порогу, готовая бежать, если ей не хватит смелости. Свет залил келью, и до нее донеслись голоса, прекрасные, но жуткие, как саундтрек к фильму, воспроизведенный не на той скорости.

Высокий сенобит - мужчина - вошел, сопровождаемый остальными, но Николетта не обратила на них внимания. Она ахнула, не от ужаса, от восхищения. Он был великолепен, как падший ангел, сиял, словно прекрасный принц, несмотря на шрамы, раны, булавки, проволоку и гвозди, терзавшие его лицо и тело. В его глазах плескалась адская мука, пришпиленные булавками веки навсегда остались открытыми. К длинному черному кожаному фартуку, мокрому от крови, пристали кусочки мяса. Голые руки покрывали вериги - их острые, как бритва, шипы впивались в кожу. Колючая проволока стягивала его грудь, на ногах звенели цепи.

Он поднял окованную сталью плетку-девятихвостку из черной кожи. Сестра Николетта поняла зачем: это был подарок. Специально для нее. Она опустилась на колени и, изящно, словно мадонна, раскинула руки в немой благодарности. Он улыбнулся, показав идеальные окровавленные зубы, заостренные, как клыки.

Сильный теплый порыв ветра, наполненный ароматом ванили, ударил с его стороны, швырнув сестру Николетту на пол. Ее одежды взметнулись, обнажив ее потайные места и на миг ослепив. Она подняла руки, и с нее сорвало рясу и плат. Они улетели во тьму, как огромная обезумевшая черная птица.

Он взглянул на Сестру Николетту - обнаженную, покорную монахиню - все еще улыбаясь, почти удивленный ее восторгом. Заговорил, и его голос отразился от стен кельи:

- Ты понимаешь, о чем нас просишь? Знаешь, что с тобой будет?

Сестра Николетта ответила:

- Да, я всем сердцем желаю этого. Возьми меня. Сделай меня одной из вас, если сочтешь достойной. Я отдам тебе все. Душу, тело, разум и сердце. Ты знаешь, они уже твои, если хочешь.

Он засмеялся, следом и остальные, скрытые тьмой. Его веселье не напугало сестру Николетту, напротив обрадовало ее. Она жаждала его объятий. Хотела подняться и подойти к нему, но не смогла пошевелиться. Она почувствовала, как что-то впилось ей в запястья и лодыжки, опустила глаза и увидела серебряные, оканчивающиеся крюками цепи, натянутые невидимыми руками. Они уходили во мрак, раскрывая ее, растягивая, словно на незримом пыточном колесе. Боль от острых, как иглы, крюков, терзавших ее, ослепляла, но не могла сравниться с новыми ощущениями, переполнявшими тело. Казалось, ее нервы горели огнем, отзываясь на каждую пылинку, опускавшуюся на беззащитную плоть, каждая песчинка царапала спину и ягодицы. Она чувствовала, словно ее сжигают заживо, даже дышать было больно - воздух резал легкие. Но боль не сводила с ума, не пугала, лишь глубже погружала в странный экстаз. Потайной огонь, зародившийся в ее промежности, поднялся к бедрам и выплеснулся наружу, волнами жгучих содроганий. Сестра Николетта кричала и дергалась, удовольствие и боль смешались в адский коктейль. В нем было все, о чем она мечтала, даже больше.

Сенобит рассмеялся снова, наслаждаясь ее восхитительной агонией, и начал колдовать над ней плеткой, стегая ее обнаженные груди и гениталии. Могла ли она испытать большую муку? Большее наслаждение? Среди теней остальные сенобиты аплодировали открывшемуся зрелищу. Такого удовольствия они не получали уже несколько веков.

Металлические крючки на кожаных ремешках плетки впивались в кожу сестры Николетты, вырывая кусочки плоти. Она чувствовала, что он стегал не только тело, но и ее душу. Ей было все равно. Она отчаянно жаждала освобождения от прежнего "я”. Счастлива была обменять этот усталый мешок с костями, на нечто иное, прекрасное, как ее сенобит. Она хотела стать им - упрямым, неукротимым, могущественным, покорным лишь своим желаниям. Хотела, чтобы его гвозди, булавки, проволока, когти и зубы впились в нее, разорвали и превратили унылый мешок с грехами в окровавленного ангела тьмы - на зависть всем демонам. Она взывала к нему, крича от кошмарного восторга, наслаждения и благодарности.

Наконец, он остановился и отбросил промокшую плеть. Приблизился и, расставив ноги, застыл над ее телом. Боль была невыносимой, и сестра Николетта продолжала кричать. Он медленно опустился на колени, почти оседлав ее, и вынул тончайший хирургический скальпель. Наклонился, взял за подбородок и нежно запрокинул ей голову. Неспособная больше кричать, сестра Николетта молотила ногами, издавая приглушенные стоны боли, пока он медленно и артистично вырезал в ней новое отверстие. Тонкой платиновой проволокой он проколол ее щеки. Используя получившееся кружево, словно якорь, пронзил крюками кожу на шее и отвел ее от зияющей раны. Закончив, он распрямился и приподнял свой фартук, чтобы показать еще один приготовленный им подарок.

Огонь, обжигавший ее кожу, не значил ничего. Ее кровоточившая рана не значила ничего. Терзавшие ее кнуты и цепи не значили ничего. То, что случится потом, навсегда уничтожит сестру Николетту, разорвет ее на куски, швырнет ее, словно в водоворот, в бездну божественного разрушения, в то особое место, о котором она так давно мечтала.

Сенобит входил в нее, используя все отверстия, старые и новые. Она задыхалась, кошмарные крики боли срывались с ее губ, но в них звучал и восторг. Бешеные содрогания ее тела лишь подчеркивали глубину ее мук и желания.

Стоявшие в тени зрители вновь ей зааплодировали. Что за девочка! Любовь сестры Николетты к пыткам, острым ощущениям и агонии войдет в легенду даже у них.