Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 47)
Чудовище смотрело на Эллиота с невозмутимым выражением на лице, но в глазах не было ни капли жалости. Когда она заговорила, голос был одновременно нежным и пугающим.
- Итак, - произнесла она, - ты поддался искушению. Я знала, что так и будет.
Эллиот разжал губы. - Кто... - попытался произнести он остатками своего изуродованного языка.
- Я - Матриарх, - прошелестело существо. - Я собираю детей. И сегодня, Эллиот, я пришла за тобой.
- Но я не... не... - Эллиот скорее подумал это, чем произнес.
- Не ребенок? О, но ты им был и остаешься. Каждый - чье-то дитя. Даже ты. Бедный, одинокий Эллиот. И вот твои родители, чтобы доказать это.
Впервые Эллиот заметил, что Матриарх держала в правой руке две тонких цепи. Звенья цепей удерживали съежившихся у ее пят существ, которые представляли собой не более чем искореженные куски плоти.
Одно представляло собой несколько беспорядочно сцепленных частей тела - обрывок мозга, глаз, усохшую конечность, тонкий мешочек кожи с едва бьющимся сердцем. Но второе сохранило достаточно черт, чтобы понять: когда-то это было человеком.
Это второе существо уставилось на Эллиота со смесью скорби, ярости и сожаления, показавшейся ему смутно знакомой. Затем он ахнул. Конечно же. Женщина из библиотеки.
- Вижу, ты узнаешь их, - произнесла Матриарх. - Они навестили тебя сегодня. Это было частью нашего договора. Они приходили, чтобы предложить тебе искушение.
- Я не... - попытался выговорить Эллиот.
- Не понимаешь? Разумеется, нет. Но боюсь, это тебя не спасет. Я уже проявила неслыханную щедрость. Даровала тебе сорок лет жизни. - Она сладко улыбнулась. Улыбкой матери. - В глубине души я очень сентиментальна. Когда твои родители призвали меня, твоя мать так горячо умоляла сохранить тебе жизнь, что я просто не смогла ей отказать. И предложила сделку. Я дарю тебе сорок лет жизни, если по их истечении она и твой отец вернутся в этот мир, чтобы искушать тебя. Если бы ты устоял, то навсегда вырвался бы из-под моего влияния. А если нет... - Ее смех зазвенел, как разбитый бокал. - Твои страдания в сочетании с их осознанием того, что они стали архитекторами твоей гибели, будут такими сладкими, Эллиот.
Присев на корточки, она родила еще одного хнычущего младенца. Ее живот тут же начал раздуваться вновь.
Она подалась вперед, волоча за собой то, что осталось от родителей Эллиота, а сосущие младенцы цеплялись за ее раскачивающиеся груди. Эллиот попытался отползти, когда она наклонилась, приблизив к нему лицо, но его изувеченное тело сковала волна немой агонии. Матриарх открыла рот, и его обдало прогорклой сладостью прокисшего молока и материнской любви.
- Ты так разочаровал их, Эллиот, - прошептала она, - но теперь у тебя есть целая вечность, чтобы загладить свою вину. - Она протянула руку и нежно, о-о-чень нежно погладила его по волосам. - Отныне мы - одна большая счастливая семья.
Барби Уайльд
Сестра Верига
Многие годы сестра Николетта служила высшей силе. Она молилась девять раз в день. Ее жизнь состояла из работы, молитв, нескольких часов сна, новой работы и новых молитв. Тысячи благочестивых слов устремлялись в небеса, но не находили ответа - только жестокую, мертвую тишину. Когда богохульные сны начали одолевать ее, единственным выходом стало умертвщление плоти. Она помнила слова святого отца Эскривы о страдании: "Возлюбите боль. Почитайте боль. Восхваляйте боль!"... так что с великим рвением взялась за хлыст, но как бы не истязала себя, ничто не могло изгнать демонов из ее головы, кошмарных фамильяров, мучивших ее в течение жизни.
В детстве вступление в орден казалось Николетте единственным вариантом спасения, единственной возможностью очистить сердце от множества грехов, которые, как утверждали ее родители, она совершила. "Каждый грех, даже самый малый, это пятно на твоей душе, и из-за него ты будешь навеки проклята", часто говорила ее мать. Если верить родителям, каждая ее мысль, слово и деяние были греховны. Вину ничто не искупало. Ничто не спасало от тяжкого груза ее бессчетных ошибок. Как и от ярости, которую она прятала от всего мира вместе с темными фантазиями о боли и отмщении.
Занятия сексом и греховные мысли были, конечно, запрещены, но это не значило, что она избежала искушения. Возможно, из-за целибата все стало еще хуже, хотя откуда ей было знать? В семнадцать лет она оказалась в монастыре, так и не поцеловав мальчика, не испытав, каково это - провести ночь с настоящим мужчиной в реальности, во плоти. Ей это было не суждено.
Первые дни в монастыре, пытаясь спасти свою прогнившую душу, сестра Николетта изображала абсолютную набожность, доказывая другим, что монашество - ее призвание. Ее поступки были правильны, а слова - чисты. Безупречные поступки, маска невинности и благочестия отнимали все ее силы, но родители, одержимые догмами, убедили Николетту, что это - единственный путь к спасению.
Все стало еще хуже, когда служить утреннюю мессу назначили отца Ксавье. Он был так хорош собой, так мужествен, так отличался от высохших стариков, прежде заботившихся о духовных нуждах монахинь. Николетта убедилась, что другие сестры тоже мечтали о нем. Она чувствовала, как улучшалось их настроение, стоило ему войти в комнату. Ощущала жар, исходящий от них, когда они опускались перед ним на колени, и он совершал таинство. От случайного прикосновения пальцев отца Ксавье к ее рту, когда он давал ей облатку, по ее телу побежали искры. Сестра Николетта жила этим воспоминанием, хотя и понимала, что для него оно ничего не значило.
Каждую ночь, когда остальные спали, она истязала плоть, пока та не начинала кровоточить, но это не отгоняло мысли о добром отце, напротив, боль пробудила в ней чувственность. Она представляла, что это Ксавье держал хлыст, избивал ее до потери сознания. Падала на пол, без сил, окровавленная, с закрытыми глазами, обнаженная и беззащитная, представляя, как он возвышается над ней. Все еще зажмурившись, бралась за кожаную рукоять хлыста, воображая, что это он врывается в нее, делает ей больно. Она любила эту -
Через некоторое время она улучшила свою технику. Чтобы усилить удовольствие, она обматывала шею концом хлыста и вводила в себя рукоятку. С каждым рывком петля затягивалась все туже и душила ее. Это усиливало оргазмы. Она кончала снова и снова, содрогаясь, как старая машина, которую заводили зимним морозным утром. Во рту у нее была горечь: открыв глаза, она оказывалась одна. Сестре Николетте суждено было увять в одиночестве. Ни один мужчина не пришел бы, чтобы заполнить огромный высохший колодец ее страсти.
Она вставала, приводила себя в порядок, вытирала слезы обиды и гнева, опускалась на колени на холодный пол и бичевала себя снова и снова за немыслимые мечты и деяния.
Днем сестра Николетта носила веригу - маленькую металлическую цепь с шипами к телу - вокруг чресл. Она застегивала ее так туго, как только могла. Верига должна была напоминать Николетте о страстях Христовых, но лишь возвращала ее к минутам тайных свиданий с тенью отца Ксавье. Сексуальные фантазии стали мучить ее при свете дня. Ирония заключалась в том, что она не могла покаяться и очистить душу - ее единственным исповедником был отец Ксавье. Грехи просто копились, вырастая, как вавилонская башня, чернея и разлагаясь с каждым часом.
Новая греза начала мучить сестру Николетту. Она признается во всем отцу Ксавье. Он ужаснется и, вытащив ее из исповедальни, бросит у подножия алтаря. Сорвет с нее одежды и отхлещет ее кнутом с металлическими наконечниками, попирая ее плоть, пока она не начнет умолять о пощаде. Ее кровь брызнет на прекрасный алтарный покров и лица каменных святых. Отец Ксавье возьмет ее прямо на мраморном полу у алтаря под огромным золотым распятием. Он сбросит рясу, и она увидит его безупречное тело и уд. Она могла только воображать, каким он будет: цвета слоновой кости, твердый и прекрасный, как меч храмовника. В ее фантазиях отец Ксавье пронзал ее не только своим богоданным орудием, но и другими реликвиями, оказывавшимися под рукой, чем священней, тем лучше. Все, чтобы очистить и спасти ее грязное тело и больной разум.
Сестра Николетта чувствовала, как здравомыслие покидает ее, сгорая в огне бредовых, неотвязных мыслей. Преследуемая желаниями, она продолжала истязать свое проклятое тело, пока оно не покрылось шрамами. Она попросила о допуске в библиотечные архивы в монастырском, похожем на катакомбы, подвале, чтобы успокоиться и остыть. Там внизу пылились тысячи книг, ветхих бумаг, писем и эпистол, посланий от пап и кардиналов. Возможно, погружение в историю отвлекло бы ее от жалкой одинокой жизни.
Именно там поздним вечером сестра Николетта нашла древний манускрипт в старом, свинцовом ящике с давно проржавевшим замком. Его спрятали в темной нише, далеко от входа, и забыли навеки. Внутри таилась россыпь черных ломких жуков, несколько кроваво-красных засушенных роз и пыльное чучело вороны - клюв открыт, язык высунут, словно исторгая проклятие.