Питер Браун – Мир поздней Античности 150–750 гг. н.э. (страница 22)

Сидоний стал епископом в 471 году. Ведь в условиях V века для того, чтобы вести за собой местную общину, необходимо было стать ее епископом: лишь сплоченность христианской общины могла обеспечить связь местного аристократа с зависимыми от него людьми. И престиж недавно построенных базилик и гробниц мучеников поддерживал моральный дух в маленьких городах на юге Галлии.

Парадоксальным образом распространение монашеского движения упростило щекотливый процесс превращения сенатора в епископа. Монашеские общины на Леринских островах, в Марселе и других местах были переполнены благородными беженцами из раздираемой войной Рейнской области. Благодаря этим обителям духовенство Южной Галлии пополнялось людьми благородного происхождения и высокой культуры. Трогательная вера в то, что святой человек ходатайствует за простого грешника, позволила Сидонию спокойно относиться к своим ошибкам, пока он был мирянином. А идея монашеского призвания, вместо того чтобы привести его к полному отрицанию мира, лишь утвердила в Сидонии и людях его круга трезвую мысль, что всему свое место и время и что в старости приходится брать на себя духовную ответственность. Остепенившись и создав свои семьи, Сидоний и его друзья вступали в ряды аскетичной геронтократии кафолической Церкви. С собой они забирали искренние воспоминания о хороших обедах, о ночных службах мученикам, переходивших в утренний fête champêtre133, и о вместительных личных библиотеках, где труды отцов Церкви занимали неприметное место на женской половине.

И тем не менее, став епископами, такие землевладельцы, как Сидоний, совершили тихую революцию, благодаря которой сельская часть Галлии стала христианской и латиноговорящей. Их медленная работа по христианизации сельского населения в конце концов привела к смене разговорного языка – с кельтского на позднюю латынь. Отсюда двойное движение, которое наблюдалось по всему Западу. Классическая культура становилась понятной лишь сужавшемуся кругу избранных. Города Галлии едва ли могли обеспечить достаточный уровень образования: век спустя после того, как Авсоний и его коллеги выпустили тысячи классически образованных молодых людей из преуспевающего университета в Бордо, изучение латинской литературы велось лишь в нескольких частных библиотеках больших сенаторских вилл. Классическое образование перестало быть достоянием любого состоятельного человека, оно стало знаком отличия узкой олигархии. Когда представители этого узкого круга аристократии ученых людей в конце V – начале VI века вступили в Церковь, классическая риторика достигла непревзойденного великолепия. Когда епископы встречались в торжественных случаях или писали друг другу, в них пробуждался «высокий стиль»: этот плавный поток «отполированных, как оникс» фраз был бы так же непонятен для любого современника вне их круга, как он непонятен нынешнему читателю. Письма и jeux d’esprit134 таких епископов, как Авит Вьеннский (ок. 490–518) и Эннодий Павийский (513–521), риторика эдиктов, составленных Кассиодором, – типичные плоды этого движения. Лишенные своих привилегий и части имущества, пострадавшего от конфискаций, находящиеся под управлением чужаков, сенаторы Запада своей страстной любовью к вычурной латинской риторике демонстрируют твердое намерение выжить – и показать, что они выжили.

Но, будучи епископами, они должны были поддерживать моральный дух своей менее образованной паствы. Для этого они использовали более скромный стиль. Так, VI столетие в Галлии – это век житий святых, написанных на простой латыни. Обычно мы помним Григория Турского (538–594) как автора «Истории франков», скандально известной своими яркими описаниями отвратительных интриг, затевавшихся как франками, так и римлянами при меровингском дворе. Но гораздо ближе подойти к пониманию Григория помогают написанные им жития великих святых – покровителей Галлии. Здесь мы видим персонажей, близких его сердцу: внушающую благоговение небесную аристократию – как и он, ее представители непреклонны в воздаянии, но, как и он, они всецело поглощены мельчайшими обстоятельствами жизни обычного человека в городе и сельской местности.

Такое укрепление местных связей во всех провинциях сделало Италию «географическим понятием», которым ей и суждено было остаться. Север и Юг на тот момент уже разительно отличались друг от друга. Епископы и землевладельцы Севера давно привыкли к присутствию военного варварского правительства. Они чувствовали себя как дома при дворе Одоакра (476–493) и, позже, при дворе Теодориха в Равенне. Пересечь Апеннины означало попасть в другой мир, где королевский двор был далеко-далеко, а прошлое вездесущим. В Риме огромные христианские базилики и яркие воспоминания затмевали настоящее. Двойная олигархия сенаторов и клира – теперь тесно связанных между собой – поддерживала полную изоляцию блистательного города. Что характерно, Сенат снова получил право чеканить монеты, которого он был лишен с конца III века. Как только в 476 году западные императоры были свергнуты, портрет императора аккуратно сменили на изображение Ромула и Рема, которых вскармливает волчица, и девиз Roma invicta – «Непобедимый Рим». Таким образом, романтическая идеология Roma aeterna заполнила вакуум верховной власти, возникший с окончанием легитимного римского правления в Италии. Мы видим «Римлян из Рима» конца V и начала VI века на консульских диптихах: напряженные фигуры консулов, непомерно маленькие на фоне огромной фигуры Ромы.

В своей фамильной библиотеке сенатор Боэций (ок. 480–524) мог приобщиться к интеллектуальному богатству, основание которого было положено еще в период латинского ренессанса IV века. Боэций заложил основания средневековой логики, опираясь на книги, которыми владели еще его прапрадеды; его «Утешение философией» до сих пор озадачивает нас: как твердо придерживающийся христианства римский аристократ VI века, находясь пред лицом смерти, мог искать утешения в дохристианской мудрости древних. Теодорих казнил Боэция по обвинению в измене в 525 году: этим он нанес ловкий удар по наиболее выдающемуся и, таким образом, наиболее изолированному члену враждебной группы. Гордый и одинокий Боэций пошел на смерть за то, что слишком хорошо жил жизнью, которая сохранила все римское – все, кроме императора.

После 533 года римский император вернулся на запад Средиземноморья. Армии Юстиниана покорили Африку в 533 году одним ударом; в 540 году его полководец Велизарий вошел в Равенну. Успехи военных кампаний Юстиниана были сведены на нет из‐за возобновившейся персидской угрозы (в 540 году), из‐за ужасной чумы, которая неистовствовала в мире (с перерывами) с 540 года, и из‐за падения дунайской границы под ударами первых славянских вторжений в 548 году. Тем не менее римляне продолжали править в Равенне, Риме, Сицилии и Африке еще несколько столетий.

Неожиданная интервенция имперских армий оказалась серьезным испытанием для относительно сильных, но разрозненных групп римского общества в Италии и Африке. Для сенаторской аристократии повторное завоевание Юстиниана было катастрофой. Восточный самодержец, располагающий умелыми сборщиками налогов, не был тем императором, на которого они рассчитывали. Войны Юстиниана в Италии означали для этой хрупкой олигархии конец привычного образа жизни. Полные горечи обвинения со стороны итальянских сенаторов были поддержаны даже запуганной аристократией Константинополя: они омрачают страницы классического описания войны с готами Прокопия Кессарийского и взрываются бессильной яростью против Юстиниана на страницах «Тайной истории» того же автора.

Но не стоит судить об успехе Юстиниана на Западе по судьбе одной сильно обособленной социальной группы. Христианское духовенство не разделяло недовольство римского Сената. Римская Церковь освободилась от арианского правления и присоединила обширные владения арианских церквей. Рим имел непререкаемый авторитет при Григории I (589–603)135. В этом сложном человеке клерикальные наклонности римской аристократии – о том, что они были, говорит наличие в его семье священников и пап – достигли своего апогея. В обширной библиотеке своего родственника – папы Агапита (535–536) – Григорий получил представление, к примеру, об Августине на таком уровне, какой был доступен только аристократу. Пламя платонического мистицизма, которое перешло от Плотина к Августину, вновь вспыхнуло в проповедях Григория. Памятуя об обычае, когда-то соблюдавшемся людьми его класса, Григорий всегда держал дом открытым для римлян: он щедро расточал тщательно оберегаемые доходы Церкви на зерно для бедных и пожизненные пенсии для бедствующих сенаторов. Его эпитафия гласила: «консул Божий». И в то же время Григорий являл собой не просто пережиток аристократического римского прошлого. Он жил в тот век, когда Рим был уже целое поколение как интегрирован в Восточную Римскую империю. Его аскетизм, его восприимчивость к благочестию масс (что демонстрируют истории о чудесах, вошедшие в его «Беседы»), его строгое понимание должности епископа (что наглядно видно в «Пастырском правиле») превращают его в латинскую версию грозных праведников, которые, будучи патриархами Константинополя, Антиохии, Иерусалима и Александрии, сохраняли эти великие города для византийских императоров.