Питер Браун – Мир поздней Античности 150–750 гг. н.э. (страница 24)

Гражданский правящий класс Восточной Римской империи изучил искусство выживания в суровой школе. Возвышение великой кочевой империи Аттилы (434–453), чья власть простиралась от равнин Венгрии до Голландии и Кавказа, обозначила поворотный момент в римской истории. Это было первое появление в северном мире варварской империи, не уступающей римлянам. Римская империя IV века все еще охватывала, с точки зрения ее граждан, весь известный цивилизованный мир. Кроме нее, империя Сасанидов была единственным организованным государством, известным римлянам. Она, как полицейский, присматривала за мелкими преступниками на самых отдаленных окраинах цивилизации. В V веке миф о «срединной империи» был поколеблен. Римлянам восточной части пришлось узнать, что их империя – лишь одно из многих государств в мире, за которым надо напряженно наблюдать и с которым можно справиться с помощью искусной дипломатии. В середине V века Олимпиодор Фиванский (из Египта) стал первым представителем долгой традиции византийских дипломатов: он отправлялся в посольства до самого Рима, Нубии и Днепра – в компании попугая, который говорил на чистом аттическом наречии144.

Императоры настаивали на том, что дипломатия, столь же важная, как и военные действия, должна обходиться не дешевле. В то время как западным сенаторам их правитель позволил списать налоговые задолженности, сенаторов Константинополя заставили продавать украшения своих жен, чтобы обеспечить выплаты, которые в конечном итоге послужили падению империи Аттилы145. Ибо бюрократию, как правило, возглавляли безжалостные аутсайдеры, зависящие только от милостей императора. Марин Сириец, префект претория у Анастасия, был типичным представителем финансовых экспертов, спасших Восточную империю, когда западная ее часть потерпела крах: «И по ночам также у него была подставка для письменных принадлежностей возле ложа и горящая лампа возле подушки, так что он мог записывать свои мысли на свитке; а днем он рассказывал их императору и советовал ему, как он должен поступить» (Захария Митиленский. История)146.

Чиновники императорского дворца – прежде всего, евнухи-постельничие – набирались далеко за пределами традиционного правящего класса. Таким образом, закулисное правительство дворца не отрывало императора от его подданных. Совсем наоборот: одним из секретов византийского правления было то, что эта важнейшая теневая группа всегда была ближе к настроениям провинциалов, чем благовоспитанные мандарины из бюрократии.

Константинополь стал целью амбициозных провинциалов, которые происходили из значительно более отдаленных краев, чем центральные греческие регионы, откуда набиралась традиционная бюрократия. В конце V века Даниил, молодой сириец из Месопотамии, следуя в Иерусалим, чтобы посвятить себя аскезе, получил в видении указание идти вместо этого в Константинополь: со всеми его великими церквями и собранием мощей «царствующий град» стал «святым градом». Менее духовные молодые люди тоже принимали подобное решение: едва Даниил устроился на столпе – в подражание сирийским практикам Симеона Столпника, – как уже болтал по-сирийски с земляком с Востока, ставшим кравчим императора! Эти одаренные иммигранты определяли историю Константинополя в конце V века. Императоры не могли обойтись без новой закваски процветания и таланта вдоль границ классического мира. Империи Константинополя недостаточно было стать греческой: ей надлежало отправиться на тщательные поиски идентичности Восточной империи в истинном смысле этого слова. Культурные и богословские бури, занимающие столь важное место в церковной истории конца V – начала VI века, являлись неотъемлемой частью стремления космополитического общества Восточной империи к равновесию.

«Единственная максима обширной империи – мудрое и здравое безразличие» (Э. Берк)147 совсем не может быть приложено к жителям провинций империи V века. Египет, например, оказался в центре культурной жизни. Его более состоятельные крестьяне и верхушка жителей небольших городов были типичными провинциалами нового восточноримского общества. Они с нуля создали колоритное и своеобразное полуклассическое искусство – коптское искусство. Наиболее типичным творением египетских христиан этой эпохи была икона: абстрактное, упрощенное изображение, на котором мог сосредоточиться молящийся, глядя прямо в пронзительные глаза духовного отца – Мины, Антония или другого героя египетского христианства. Египетские патриархи – Феофил и Кирилл – лидировали в греческом мире. Эфесский собор 431 года, утвердив, что Мария является Theotokos – «Той, что родила Бога»148, – санкционировал религиозную ревность коптов, поклонявшихся ей в этом качестве – кормящей младенца Иисуса. Этот прототип одной из самых умилительных сцен средневекового искусства являлся коптским переложением сюжета об Исиде, кормящей младенца Гора.

Илл. 34. Отец веры: икона аввы (apa) Авраама. На местном уровне лидеры монашества становились объектами глубокой личной преданности, к ним обращались как к третейским судьям в богословских спорах VI и VII веков – поскольку они считались наставниками мирян и хранителями традиций веры. Темпера на деревянной основе, VI–VII века, Бавит, Египет. Bode-Museum, Берлин.

Илл. 35. Божия Матерь: языческая: Исида, кормящая грудью Гора. Коптская фреска, III в. University of Michigan Library Digital Collections.

Илл. 36. Божия Матерь: христианская: Мария, кормящая грудью Христа. Фаюмское надгробие V–VI века, Египет. Skulpturensammlung und Museum für Byzantinische Kunst, Staatliche Museen zu Berlin / Государственные музеи Берлина.

Илл. 37. Сирийский успех. Монастырь, организованный вокруг столпа святого Симеона Столпника, ставший местом паломничества. В архитектуре выдержан пламенеющий стиль конца II века (ср. илл. 1), но на сей раз император демонстрирует преданность не родному городу, а местному святому. Главный портал южного фасада Калъат-Симъан, ок. 480 года. Фото: Bernard Gagnon / Wikimedia Commons. CC BY-SA 3.0.

Звездный час сирийских провинциалов наступил несколько позже. При Анастасии сирийские купцы торговали в таких далеких регионах, как Галлия и Центральная Азия. Финансовый эксперт двора – Марин – был сирийцем. Сирийские каменщики достигли в резьбе филигранной тонкости. Но прежде всего именно сирийцы наполнили греческий мир музыкой. Роман Сладкопевец пришел в Константинополь из Эдессы: в песнопения византийской Церкви он добавил образности и драматизма, восходящих к древнейшему семитскому Востоку. В Святой Софии группы сирийских монахов будут беспокоить воскресные собрания, запевая протяжным мотивом литании, в которых выражалось их особое поклонение распятому Христу. Сирийские крестьяне засадили склоны Антиливана оливковыми деревьями. Император основал огромный паломнический центр на том месте, где Симеон стоял на столпе. Пространный комплекс Калъат-Симъан – больше, чем Баальбек, но столь же роскошный – являлся знаком признательности от «царствующего града» провинциалам, от трудолюбия которых зависела экономика восточноримского государства.

По сравнению с этими древними христианскими центрами Константинополь, лишь недавно утративший связь с военным латинским прошлым, являлся ничем не примечательным новичком. А чтобы быть «царствующим градом», он должен был предводительствовать империей и в вероучении. Императоры спешно выдвигали его на первый план. На Халкидонском соборе 451 года император Маркиан использовал тенденции греческой идеологии и поддержку Льва, епископа Рима, чтобы унизить патриарха Александрийского и таким образом утвердить позицию Константинополя как ведущего христианского города империи. Решение, которое достигли в Халкидоне, оказалось в противоречии с наиболее глубокими течениями христианской мысли своего времени. Равновесие восточного христианства было жестоко нарушено. В последующие два столетия перед императорами встала трудная задача восстановления баланса, порой путем замалчивания, порой путем игнорирования «проклятого собора», и они уже не обращались к тому преимуществу, которого их «царствующий град» достиг в Халкидоне.

Вопросы, затронутые в Халкидоне, были нетривиальны, поскольку представлялось, что собор отделил человеческий элемент в личности Христа от божественного. Роль императора на этом соборе отчасти была обусловлена политикой; но сопротивление его учению было искренним, оно не являлось «прикрытием» для социального недовольства, тем более для борьбы за национальную автономию восточных провинций. Веками копившийся в провинциях христианский опыт был попран скороспелой столицей. Для благочестивого грека, копта и сирийца Христос являлся прототипом человека искупленного. До какой степени, могли спросить эти люди, Бог соизволил восприять и изменить человеческую природу – возвысить ее над ее непостоянством – в личности Христа? Если человеческая природа полностью изменилась и стала единым целым с божественной природой – отсюда подходящий богословский термин «монофизит» (monos – один; physis – природа), – то средний человек в конце концов мог надеяться, что он будет спасен подобным же образом: он тоже изменится. Средний человек смотрел вокруг себя. Он видел праведника: если хрупкая человеческая природа может быть наделена такой сверхъестественной силой в этой жизни, тогда определенно божественная природа во Христе должна быть более абсолютной и неотделимой? Кто, кроме полностью божественного существа, мог встать между человечеством и его исполинским врагом, дьяволом? Акцентировать, как это сделано в вероучительном постановлении папы Льва – его «Томосе», кенотический, человеческий элемент во Христе означало шокировать греческого читателя. Ибо такой подход содержал в себе угрозу оставить спасительное дело Бога недоделанным: угроза осудить человеческую природу на прозябание в состоянии осадка, не подлежащего преобразованию, горькой мути на дне беспредельного моря божественной силы.