Питер Браун – Мир поздней Античности 150–750 гг. н.э. (страница 20)

Два поколения спустя Западная Римская империя исчезла: внуки аристократов, обеспечивших возрождение конца IV века, попали в подчинение варварским королям; Запад, по словам восточного наблюдателя, был повергнут «в хаос». Неспособность западных императоров защититься от натиска варварских нападений после 400 года и в случае надобности отвоевать потерянные земли во многом можно объяснить фундаментальными проблемами западного общества в экономической и социальных сферах (см. с. 49–50). Однако же для самих современников поражение западных императоров V века оказалось наименее предсказуемым из всех кризисов, когда-либо выпадавших на долю римского государства. Ибо императоры не были историками экономики – они были солдатами. Северные провинции латинского мира – Северная Галлия и Дунай – воспринимались ими априори как неиссякаемый источник личного состава. Весь IV век латинские солдаты господствовали в варварском мире, от Трира до Томы. Для говорящих по-латыни солдат, из которых «вербовали» императоров, именно Восток, с его непомерно разросшимися городами и миролюбивыми крестьянами, казался более уязвимой частью империи.

Причины краха имперского правительства на Западе далеко не однозначны. Вопросы морального состояния, экономические и социальные факторы – все они сыграли свою роль. Но, вероятно, главной причиной поражения имперского правительства в период между 380 и 410 годами стало то, что два основных сообщества латинского мира – сенаторская аристократия и кафолическая Церковь – выказали полное равнодушие к судьбе защищавшей их римской армии. Оба сообщества, не осознавая этого, подрывали силы армии и имперской администрации; и, ослабив своих защитников, они внезапно обнаружили, что могут обходиться без них. Таким было неожиданное наследие возрождения, которое мы только что описали. И исчезновение Западной империи – та цена, которую пришлось заплатить за продолжение существования сената и кафолической Церкви.

Вплоть до 375 года римская армия и придворная жизнь, связанная с крупными военными резиденциями в Трире, Милане и Сирмии, подобно железным скобам, удерживали вместе разрозненные части западного общества. В это время такой солдат, как Аммиан Марцеллин, все еще мог пройти по большим военным дорогам, связывавшим Трир с Евфратом, владея простым латинским языком солдатского лагеря. Его без вопросов пропустили через все заставы, которые в воображении гражданского населения Средиземноморья стали непреодолимыми. Офицеры римского и германского происхождения, латиняне и греки, язычники и христиане – солдат Аммиан видел их всех и относился к ним благосклонно. С 364 по 375 год с северных границ уверенно правил империей суровый паннонец Валентиниан I. Его профессиональных управленцев ненавидел и боялся Сенат, и, хотя император был христианином, его действия регулярно входили в противоречие со все возрастающей нетерпимостью кафолических епископов. Он был последним великим императором Запада. События, которые последовали за его смертью, нанесли непоправимый ущерб профессиональному esprit de corps125 имперской бюрократии. В администрацию с невероятной скоростью и упорством проникала сенаторская аристократия. Император Феодосий I (379–395) – человек слабый и, как и они, землевладелец – открыл двор и для аристократов, и для кафолических епископов. В правление его сына – абсолютного ничтожества – Гонория (395–423) и, позднее, Валентиниана III (425–455) высшие должности стали, в сущности, уделом италийской и галльской знати. Сенаторов V века нельзя обвинить в нежелании участвовать в политической жизни империи. Напротив, они просто сделали государственную машину придатком их собственного образа жизни, в котором на политику было принято смотреть с задумчивой неспешностью, а место в администрации воспринималось как возможность позаботиться о своих друзьях. Дилетантизм, преобладание личных интересов, узкий кругозор – вот уродливые черты аристократического правительства Западной империи в начале V века.

Но, по крайней мере, это была их собственная Римская империя. Ни одна группа римлян не идеализировала Рим с таким энтузиазмом, как сенаторские поэты и риторы конца IV – начала V века. Тот самый миф, который не будет давать покоя людям Средних веков и Возрождения – Roma aeterna126, Рим как естественная кульминация цивилизации, длящаяся вечно, – был создан не в классический период Римской империи: он был прямым наследием бурного патриотизма, процветавшего в латинском мире в конце IV века.

И все же, что характерно для западного общества, эта волна патриотизма не объединяла людей, а разделяла их. Самыми громкими патриотами конца IV века были непоколебимые язычники. Симмах, например, почитал Рим как святой город. Языческие обряды, обеспечивавшие успех империи, сохранялись здесь вплоть до 382 года (когда император Грациан «распустил» весталок и убрал языческий алтарь из здания Сената). Потом Симмах неоднократно обращался к христианским императорам с просьбой продлить негласное соглашение, по которому Риму дозволялось сохранять статус привилегированного оазиса язычества – своего рода языческого Ватикана. Кафолические епископы отреагировали на эти притязания крайне враждебно: начиная с писем Амвросия, написанных в ответ на просьбу Симмаха в 384 году, и заканчивая огромным «Градом Божьим» Августина, начатым в 413, в христианском обществе шел суд над «Римским мифом». В этом суде Рим получил лишь условное освобождение от ответственности. Большинство христиан-мирян удовольствовались тем, что перевернули идею Симмаха с ног на голову. Рим, ответили они, конечно, был святым городом, а Римская империя действительно пользовалась особым божественным покровительством; но причиной этого было то, что тела апостолов – Петра и Павла – покоились на Ватиканском холме. Идеология папства конца IV века и культ святого Петра в Западной Европе многим обязаны осознанному соперничеству с языческими последователями римского мифа. Парадоксальным образом Симмах невольно стал архитектором средневекового папства.

Но даже самый восторженный патриот-христианин вынужден был признать, что культ Рима святого Петра отчасти был попыткой изгнать призрак прошлого. Последние язычники Рима в самый последний момент напомнили христианам о непреодолимом языческом прошлом империи. Они наполнили миф Roma aeterna зловещими ассоциациями. Все Средние века за фасадами города святого Петра таилась, как неизгладимое пятно на воображении христианина, идея о том, что Рим был «городом дьявола». В Константинополе Римская империя была воспринята, вне всяких сомнений, как империя христиан. В сравнении с этим епископы средневекового Запада смогли измыслить лишь бледное подобие «священной» Римской империи.

Общество западных провинций Римской империи было расколото. В конце IV века границы стали более жесткими; усилившееся чувство идентичности способствовало росту нетерпимости по отношению к чужакам. Сенаторы, принимавшие участие во впечатляющем возрождении высоких стандартов латинской литературы, совершенно не собирались терпеть «варваров». Епископы, которые могли похвастаться, что их собратьями были Амвросий, Иероним и Августин, также не были склонны терпеть тех, кто пребывал вне кафолической Церкви. В результате варварские племена попали в общество, которое не было достаточно сильным, чтобы держать их под контролем, но и не было достаточно гибким, чтобы «пленить своих завоевателей», вовлекая их в римскую жизнь.

Вот в чем заключается значимость так называемых «варварских вторжений» начала V века. Эти вторжения не были непрерывными, разрушительными набегами; в еще меньшей степени их можно назвать организованными завоевательными кампаниями. Это была скорее «золотая лихорадка», наплыв переселенцев из слаборазвитых северных стран в богатые земли Средиземноморья.

Варвары были уязвимы. Их численность и военный потенциал могли принести им победу в битве – но не могли принести им мир. В 376 году вестготы пересекли границу у Дуная, а в 402 году под предводительством короля Алариха обратили взоры на Италию. В 406–409 годах вандалы проникли в Галлию и Испанию. Бургунды после 430 года поселились в долине среднего течения Роны. Это были впечатляющие и абсолютно неожиданные победы. Но победившие племена были разобщены – и между собой, и внутри себя. В каждом возникла своя военная аристократия, вкусы и амбиции которой сильно отличались от вкусов и амбиций простых людей. Представители этих военных аристократий были вполне готовы бросить своих «недоразвитых» соплеменников и приобщиться к престижу и роскоши римского общества. Теодорих, король остготов (493–526), любил повторять такую фразу: «Хороший гот хочет быть похож на римлянина; только худой римлянин хотел бы быть похож на гота»127.

Константинополь вполне усвоил урок, полученный римскими военными экспертами в IV веке. Разумное сочетание грубой силы, звонкой монеты и способности приспосабливаться нейтрализовали последствия вестготской иммиграции на подконтрольной Константинополю части Балкан. Вестготская военная аристократия была «интегрирована» за счет того, что ей либо предложили должности в верховном командовании, либо поставили выполнять задачи, которые служили целям восточноримской дипломатии. Когда Алариху пришлось переключить внимание с Балкан на Запад, он столкнулся с обществом, которому недоставало ни силы, ни хитрости. Сенаторы перестали платить налоги и предоставлять рекрутов для римской армии, и, когда им предложили в 408 году заплатить за дипломатию, которая предполагала выплату субсидий Алариху и могла бы компенсировать их военную слабость, Сенат отверг это предложение как отдающее «соглашательством» с презренными варварами: «Это не мир, а договор о рабстве»128. Благородные слова; но два года спустя этим патриотам, чтобы заплатить вестготскому королю выкуп за их собственный город, пришлось отдать в три раза больше, чем их просили пожертвовать изначально. Крайняя степень шовинизма и категорический отказ от переговоров с варварами привели в 410 году к разграблению Рима Аларихом. Это было явно неблагоприятное начало для грядущего столетия римско-варварских отношений.