Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 56)
– Но, Шрути… – В глазах Гаутама что-то блеснуло, он моргнул, и слеза стекла по щеке. – Если ты, ну… я буду скучать по тебе. Мне будет тебя не хватать. Но будешь ли ты счастлива?
– Может быть. – Я осторожно отвожу руки нага, встаю и подхожу к Гаутаму. – Не попробую – не узнаю.
Гаутам вздыхает и вдруг крепко обнимает меня:
– Тогда ступай. А Викрам пусть хоть сдохнет здесь, мне все равно.
Я обнимаю его в ответ.
– Нет, – говорю я. – Помоги ему.
Я поворачиваюсь и выхожу из круга искусственного света.
И сразу меня обступает лес, его тени, которые я не только вижу, но и чувствую. Земля словно дышит под ногами, небо темное, а деревья еще темнее. В них вкус жизни и смерти, их корни пьют алую кровь и черную гниль. Толстые лианы вьются по ним и свисают с их ветвей, касаются моей кожи… некоторые из них вовсе не лианы. Я вижу, что за мной следят золотистые, немигающие глаза.
– Подожди… – доносится до меня едва слышно.
Я поворачиваю голову.
Чтобы разглядеть Гаутама, приходится прищуриться. Он выцвел, как старая фотография. Но он протягивает мне флейту, и я чувствую ее под пальцами, а его руки уже не ощущаю.
Я хочу попрощаться, сказать, что люблю его. Но он исчез, исчез и сад – все исчезло, кроме флейты. Я подношу ее к губам и играю ласковую песню о надежде и исцелении. Может быть, он слышит ее.
Потом я беру возлюбленного за руку и чувствую тепло его ладони. Мы входим в лес вместе.
В тот день, когда отец Шрути собирался сообщить ей о найденном женихе, она ушла в сад поиграть на флейте. Но так и не вернулась.
Швета Нараян – настоящая мозаика культур. Она родилась в Индии, жила в Малайзии, Саудовской Аравии, Нидерландах и Шотландии, а затем переехала в Калифорнию. Ее интересуют границы и люди, которые их переходят, а ландшафт ее произведений напоминает великий лес.
Она выросла на народных и волшебных сказках всего мира, а также всех книгах, которые только могла найти на полках, – но обнаружила в себе любовь к рассказам, только когда ей подарили в колледже антологию «Зеленый человек». Она прочла ее в один присест, поэтому особенно гордится тем, что ее рассказ тоже вошел в эту книгу.
Ее рассказы готовятся к выпуску в сборниках «Странные горизонты» и «Мерцание», а также в журнале «ГЮД Мэгазин», а поэзия – в «Гоблин Фрут». Ее сайт в Интернете www.shwetanarayan.org.
Я люблю змей. Мне нравится, как они двигаются, какие они на ощупь. Если бы какой-нибудь оборотень смог выманить меня из мира, держу пари, это был бы наг.
Но сказка «Пишах» совсем не похожа на сказки о змеях, которые мне рассказывали в детстве. Традиционные наги – даже не оборотни. Я думаю, они умеют превращаться, ведь их рисуют наполовину змеями, наполовину людьми, а змеи во всем мире символ трансформации. Но мотив оборотничества я почерпнула и из других мест. Во мне слились разные культуры, взаимодействуют они и в моих сказках. Я выросла на народных сказках всего мира и жила в самых разных странах, поэтому в основу «Пишах» легли не только индийские сказки, но и предания о селки. Мне понравились эти истории, в которых мужчина прячет кожу девушки-тюленя, и она остается с ним в человечьем обличье, пока не найдет ее, а потом снова обращается тюленем и уплывает прочь, возвращается в океан, не вспоминая о том, кого оставляет на берегу.
Мне всегда было любопытно, что обо всем этом думали дети селки – те, кто застряли между мирами. Так и появилась Шрути.
Марли Юманс
Огонь саламандры
– Ты что, собираешь гагачий пух на далеких утесах? Или срываешь ветки лавра?
Вздрогнув, Александр Принс, для друзей Ксан, выпустил из рук побеги черемши – листья рассыпались по металлическому прилавку.
– Да ладно, все в порядке, – сказал фермер, хлопнув его по плечу с раскатистым смешком, который напомнил грохот бочек, весело катящихся под гору. Чарли Гарленд был крепкий мужик средних лет с жесткими, растрепанными волосами и ртом неожиданно красивой формы, который унаследовали его дочери, помогавшие ему на рынке.
– Извините. – Ксан усмехнулся в ответ. – Я в некотором роде и впрямь собирал ветви лавра – нашаривал обрывки сна, прислушивался к эху. Сегодня утром, проснувшись, я услышал чарующую музыку, похожую на звон стеклянных колокольчиков.
– Ты настоящий стекольщик, это сразу видно. – Гарленд выдернул у него из пальцев банкноту и насыпал в ладонь звонкой сдачи. – В прежние времена такой, как ты, срубил бы миртовое дерево и сотворил в огне саламандру.
Он протянул Ксану пакет черемши и еще один, с салатом и редиской – гораздо больше, чем Ксан себе набрал.
– Вы мне свой товар даром отдаете, – запротестовал Ксан, но фермер только засмеялся и махнул ему рукой, говоря, что в Каролинских горах весна не весна без черемши.
– Что вы имели в виду, когда сказали «сотворить саламандру»? – спросил Ксан фермера. – Ведь не маленькую скользкую ящерицу, правда же?
Прежде чем ответить, Гарленд продал еще черемши и пакет шпината.
– Нет, не ящерицу, а огненную тварь. В Талмуде, когда царь Ахаз вознамерился принести Хизкиягу в жертву Молоху, мать спасла мальчика от огня, обмазав кровью саламандры.
– Никогда об этом не слышал!
Гарленд пожал плечами:
– Такой стеклодув, как ты, должен знать науку огня.
– А откуда вы знаете об этом? – спросил Ксан.
– О, я был странным мальчиком. Когда заканчивал работу по дому, лежал в траве и читал том за томом дедову энциклопедию чудес. Она до сих пор стоит у меня на полке – если придешь после обеда, попрошу жену принести том «С-Т».
– Хорошо, приду. Только не забудьте. – Ксан бросил пакеты в рюкзак и отошел. Обернувшись через плечо на смех фермера, он вспомнил, что Гарленд так и не объяснил ему, кто такие саламандры.
Остаток утра ушел на путь к Черной горе. Старый стеклодув умер и оставил ему катальную плиту и ящик с прямыми ножницами, алмазными долотами, щипцами и штангами с плоскими концами. Ксан привык раскатывать горячее стекло на стальном листе, но теперь у него была для этого мраморная плита.
В мастерской было непривычно прохладно и пусто.
– Расс был о тебе очень высокого мнения, – сказала вдова стеклодува, Ева. – Говорил, что для тебя открыт целый мир.
Странный оборот речи. Мир – огромный сине-зеленый шар, и ни одному стеклодуву не под силу резцом и щипцами придать ему форму по своему усмотрению. Ксан вытер слезы, навернувшиеся на глаза. На похоронах, когда все бросали в могилу розы, устилая гроб лепестками, Ксан опустился на колени последним и уронил в могилу стеклянный цветок триллиума.
– Мой первый муж был эгоист, а Расс относился ко мне с нежностью.
– Вы прожили вместе много лет.
– Да, этого у нас не отнимешь.
– Расс с Гарольдом научили меня всем тайнам ремесла.
– Они были настоящие друзья, даром что один с побережья, а другой из города. Зависти между ними никогда не было – они всегда радовались работам друг друга. – Ева погладила белую с темными пятнами катальную плиту. – Где-то у Вергилия есть слова «lacrimae rerum». Кажется, это значит «слезы вещей». Видишь? – Она дотронулась кончиками пальцев до кромки плиты, где три владельца написали свои имена и даты рождения. Две даты смерти были подписаны другой рукой.
– Удивительно, на плите до сих пор ни царапинки.
– Держи. – Ева подала ему пузырек с тушью и перо. – Подпиши и свое имя. Только когда сам состаришься, подыщи молодого стеклодува, которому сможешь ее передать по наследству. Тебе ведь сейчас двадцать пять, Ксан?
– Всего двадцать четыре, – сказав это, он застыдился, как будто в том, что Ева состарилась, была и его вина.
– Когда ему было двадцать четыре, а мне двадцать шесть, мы жили на острове рядом с Чарльстоном. Теперь он весь застроен многоквартирными домами и отелями. Мир меняется, теперь он уже не наш.
Ева обмакнула перо и поставила на плите новую дату. Невысохшие чернила блестели. Потом Ксан наклонился, чтобы подписать свое имя под неровными цифрами.
– Ты четвертый стеклодув, которому достается эта плита.
– Да.
– Надо бы тебе жениться, чтобы было кому поставить дату, когда тебя не станет. – Она улыбнулась краешком рта, и Ксану стало не по себе.
– У меня и времени-то на жену нет.
– Да, ты женат на своем стекле, – сказала Ева.
После смерти Расса между ними установилась некая неловкость, и оба это чувствовали. Ксан был рад погрузить доску на тележку, а потом и в багажник автомобиля. Он очень переживал за Еву – ему хотелось сказать ей что-то важное, но, может быть, это просто нельзя было выразить словами. Ева была для Ксана последним осколком семьи – во всяком случае, того, что он мог назвать своей семьей. Принс – достаточно распространенная фамилия в Северной Каролине, но он не пытался найти родню, даже на севере, на острове Уайт, который еще называют Малой Канадой. Ксан погладил мраморную плиту и засунул сверху ящик с инструментами.
– До свидания, милая Ева.
Когда он обнял ее, она показалась ему хрупкой, как кельтский Зеленый человек зимой, – одни ломкие веточки да сухие стебли.
Затем Ксан вскочил в свой пикап и, оставив Еву позади, свернул по знакомой дорожке, что шла вокруг мастерской, а затем спускалась под гору. Дальше была только автострада, горы и время от времени вспышки пламенных азалий, пока он не доехал до поворота к Сильве, Каллоуи и Дилсборо.
Ксан взглянул на часы: рынок скоро закроется. Надеясь, что Гарленд еще не ушел, он побежал прямо к его прилавку.