Питер Акройд – Уилки Коллинз (страница 17)

В начале осени Коллинз и Диккенс отправились в «пеший тур» по Камберленду. Они только что дали два представления «Застывших глубин» в Манчестере, на второй спектакль собралось три тысячи зрителей, которые, по словам Коллинза, были «наэлектризованы».

Коллинз впервые ощутил вкус успеха в публичном театре, когда «Маяк» поставили в «Олимпике» на Уич-стрит. Он рассказывал матери про «настоящий ураган» аплодисментов в финале, про то, как приветствовал публику из частной ложи. Теперь появилась возможность охладить пыл северным воздухом. Писатели также собирались вести непринужденный дневник путешествия, чтобы опубликовать его затем в Household Words.

В первую неделю сентября они сели на поезд и отправились от вокзала на Юстон-сквер в Карлайл, откуда на лошадях добрались до деревушки Хескет-Ньюмаркет. У Диккенса была цель — он хотел подняться на большой холм, известный как Кэррок-Фелл. В компании с хозяином постоялого двора, где они остановились, Диккенс и не имевший охоты к восхождению Коллинз под проливным дождем отправились покорять вершину. Опустился туман, они потерялись среди валунов, осыпей и густых зарослей вереска. Коллинз поскользнулся на мокром камне и сильно повредил лодыжку, которую растянул еще шестью неделями ранее. Драма воплотилась в реальность. Как Ричард Уордур в «Застывших глубинах» нес Фрэнка Олдерсли, так Диккенс теперь нес на себе пострадавшего Коллинза до ожидавшей их у подножия холма повозки.

Несмотря на то что Коллинз едва мог идти, писатели отправились в Цигтон и дальше в Эллонби; Ланкастер, Лидс и Донкастер они посетили по пути. В книге посетителей постоялого двора «Шип-Инн» в Эллонби сохранилась запись об их расходах. К обеду 9 сентября они взяли пиво, вино и виски, всего заплатили девять шиллингов. Лодыжка Коллинза была замотана грязным фланелевым поясом, и он регулярно смазывал пострадавшую конечность жидкой мазью, Диккенс вносил и выносил его из экипажей на каждой станции. Через несколько дней Коллинз смог передвигаться сам, с помощью двух толстых палок. Они вели дневник, работая над ним за завтраком, после чего Диккенс совершал долгие прогулки, а Коллинз отдыхал в относительном комфорте постоялых дворов и гостиниц. Через две недели после начала путешествия Диккенс вернулся в Лондон, а Коллинз отправился дальше, в Скарборо, где можно было с удобствами отдыхать и восстанавливать здоровье.

«Ленивое путешествие двух досужих подмастерьев», опубликованное в Household Words осенью 1857 года, интересно тем, что высвечивает отношения двух романистов. Диккенс предпринял поездку на север отчасти ради встречи с Эллен Тернан, молодой актрисой, в которую он без памяти влюбился. Она должна была выступать в Донкастере как раз в то время, когда писатели туда приехали. И часть диалога между «Томасом Айдлом / Бездельником» (Коллинз) и «Фрэнсисом Гудчайлдом / Добряком» (Диккенсом) отражает действительность. Диккенс рассуждает, что нет беды в том, чтобы влюбиться.

Коллинз, там же: «Из этого иногда проистекают беды, когда влюбишься. Так что я предпочитаю воздерживаться. Лучше бы и тебе так поступать».

После возвращения они немедленно приступили к новому проекту для Household Words. «Бедствия некоторых английских заключенных» стали главным текстом рождественского выпуска 1857 года, это была яростная реакция Диккенса на восстание сипаев, случившееся в том же году. До писателя дошли известия о кровавой резне, и от него ждали прославления героизма англичан и осуждения предательства индийцев. Коллинз убеждал его, что в рассказе о восстании следует избрать местом действия некий воображаемый остров в Карибском море, а не Индию, его собственный вклад состоял в том, чтобы смягчить приступ расистского негодования своего товарища, включая в повествование элементы комические и сочувственные по отношению к повстанцам. Как позднее стало ясно из «Лунного камня», Коллинз не разделял империалистического высокомерия своих современников.

Весной 1858 года он снова заболел, доктор посоветовал ему воздержаться от работы и восстанавливать силы в сельской местности. А потому в начале лета Уилки отправился морем в Уэльс, где встретил старого гэльского барда, исполнявшего песни хриплым фальцетом; в следующем месяце Коллинз был в Бродстэрсе. Это был его первый продолжительный визит в приморский город, ставший надолго его ежегодным фаворитом. В то время это был скорее не город, а рыбацкая деревня, построенная на крутых меловых утесах, нависавших над полукруглой бухтой с песчаным пляжем и коротким деревянным причалом. Привлекали больше всего тишина и уединенность места. Брат Коллинза и Эдвард Пиготт остановились у него в доме по Проспект-плейс, 3; весьма вероятно, что были там также Кэролайн Грейвз и ее дочь, хотя, конечно же, о них Уилки не упоминал в письмах к матери. Он наслаждался морским воздухом и даже арендовал небольшой люггер, чтобы ходить через пролив во Францию. Ко второй неделе августа он совершенно исцелился.

Плохое самочувствие не помешало ему писать рассказы и статьи для Household Words, за один только год их набралось около двадцати. Один из самых интересных текстов — «Неизвестная публика»; он отражает чувство настороженности, вызываемое у Коллинза литературным рынком. Он жил во времена, когда круг читателей художественной литературы стремительно расширялся, а сами романы приобретали большое общественное значение. Троллоп[21] утверждал: «Мы стали народом, читающим романы… все, от премьер-министра до последней судомойки». Романы вмещали мечты и идеалы, фантазии и размышления нации. Отмена налога на бумагу, новые достижения в технологии печати, такие как литье матриц, привели к резкому росту издания книг. В 1850 году вышло в четыре раза больше романов, чем в 1820 году. Очень многое сошлось и работало в одном направлении.

«Циркулирующие библиотеки» требовали традиционные трехтомные романы, известные как «трехпалубники». В такой библиотеке за подписку ценой в гинею можно было взять одну часть романа единовременно, подписка за две гинеи позволяла брать до четырех книг за один раз. А книжные прилавки на вокзалах нуждались в дешевых изданиях, в которых весь роман умещался в одном томе. Такие книжки называли «желтыми обложками» или «грошовым потрясением» (бульварными романами). Покупатели хотели читать в поезде нечто сенсационное, захватывающее. Популярные газеты-еженедельники, такие как London Journal и Family Herald, также стали выпускать художественные произведения в виде серии выпусков. Коллинз отметил, что наступила «великая эпоха для авторов». Писательство стало профессией, и к концу жизни Коллинза былоосновано Авторское общество. В 1870-х годах официально утвердилась и специальность «литературный агент».

Прогуливаясь по соседним бедным районам Лондона, Коллинз заметил, что в окнах табачных лавок и мелких бакалейных магазинов появились небольшие издания формата кварто. В Household Words они послужили темой для эссе «Неизвестная публика». Книжки, «казалось, состояли из небольшого количества непереплетенных страниц, каждая с картинкой в верхней части лицевой стороны, с коротким текстом под ним». Во время путешествий по Англии он обнаружил тот же феномен. Кто покупал эти грошовые издания? И он понял, что действительно существует незнакомая ему, неизвестная читательская аудитория с запросом на низкопробную литературу, и публика эта составляет многие миллионы человек». Они не вступали в книжные клубы, не были подписчиками платных библиотечных абонементов (гинея — слишком дорого!) или покупателями «желтых обложек» на вокзалах, они не читали книжные рецензии и обзоры ведущих периодических изданий. Он приводит возможный разговор такого клиента с владельцем лавки.

«Продавец. Кому-то нравится одно, кому-то другое. Все это хорошие дешевые книжки. Взглянете?

Покупатель. Да.

Продавец. Эту видели?

Покупатель. Нет.

Продавец. Гляньте, отличное чтиво!»

Коллинз вовсе не осуждает и не презирает эту внезапно выявленную читательскую аудиторию. Надо просто научить ее, как читать книги. Он глубоко верил в викторианский закон прогресса. «Когда эта публика откроет для себя потребность в большом писателе, этот большой писатель получит аудиторию, которой до сих пор никто не знавал». Едва ли можно сомневаться, что самого Коллинза вдохновляла мысль занять такое положение. Он часто упоминал «Короля-Читателя». Когда ему однажды сказали, что его романы читают «на каждой английской кухне», он счел это комплиментом, а не оскорблением. Он всегда стремился отыскать новые способы обращения к публике, он писал, учитывая вкусы широкой аудитории. Даже в конце жизни он жаждал внимания «грошовой публики», покупающей книжки за полпенни.

А вот его представления о театре были весьма старомодны. Вдохновленный успехом «Застывших глубин» и «Маяка», он взялся сочинять пьесу специально для публичного театра. Осенью 1858 года «Красный флакон» поставили в театре «Олимпик» — там, где годом раньше шел «Маяк». Фредерик Робсон исполнял главную роль и в «Маяке», и в «Красном флаконе». Рецензенты первой постановки были скорее добры, чем полныэнтузиазма, критик из The Times описал спектакль «Маяк» как «драматический анекдот, а не настоящую драму». «Красный флакон» обладал тем же мелодраматизмом: дама-отравительница, полубезумный немец, спасенный из дома для умалишенных…