Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 30)

Дороти хотела записаться в армию, путешествовать, переплыть океан. А еще работать на военной базе в Японии или Германии, чем дальше, тем лучше. Дженни мечтала о работе на киностудии, а я решила, что хотела бы спасать больных в госпитале, быть сиделкой, не знаю даже, ну или хотя бы телефонисткой: «Алло? Это срочно, быстрее!» Вот такая маленькая мечта. Я знала, что мне не стать врачом или медицинской сестрой, несмотря на то, что здесь мы ходим на уроки. Да, я отлично это знала.

Разве что случится чудо.

Попасть сюда уже было чудом. В полиции нас с Дороти грозились отправить в исправительное учреждение. Я заплатила за украденные продукты, а Дороти позвонила Миссис Периани, которая смогла договориться с инспектором, заверив того, что Дороти не возьмется за старое. Потом они сопроводили меня в парк, откуда я забрала свой чемодан, и мы вместе отправились в Пристанище – большое кирпичное здание, где в холле были прописаны имена основателей и благодетелей. Эти очень верующие христиане содержат нас и приходят на каждое Рождество раздавать подарки. Миссис Периани смогла раздобыть в мэрии Рамздэля свидетельство о смерти мамы, и мы вместе с ней подписали бумаги, разрешающие мне остаться у них. Мне официально выделили кровать, место за столом и еще одно в классе для уроков… Обстановка была суровой, строгой и чудесной. У меня наконец-то было где-то свое место.

Место мне под стать – маленькое и скромное, но как я была благодарна, это было мое место.

Я обожаю Миссис Периани, и мне кажется, что она тоже относится ко мне с симпатией, несмотря на то, что дисциплина здесь жесткая и мне трудно к ней приспособиться. Порой у меня даже получается поверить в Бога и в Его Сына Иисуса Христа – в те минуты, когда она вызывает меня в свой кабинет, говорит мне о надежде, христианской вере и смотрит на меня. Я ясно вижу, что она верит в меня. Да, вижу это в ее глазах, таких нежных и полных жизни, чистой, красивой и просветленной жизни. Такой жизни, которую я никогда и не знала. Я понимаю, что мы все вместе связаны чем-то похожим на бескорыстную любовь. В такие минуты нахождение здесь представляется мне благословением. Она будто взяла меня, нас всех, на бедный и освященный корабль Христа.

Волшебное окно. Я никогда не рассказываю о Гуме или Клэре. Только о Стэне и принце-пианисте, эти истории красивее, а нам нужны красивые вещи, чтобы выжить. Мне не стыдно, но я как будто перевернула страницу или внезапно проснулась, позабыв все свои сны. Все забыла, прекрасно помня, – так, именно так. Я отложила это навсегда.

На прошлой неделе уехала Кэрол, и стало как-то пусто. Вместо четырех подружек нас теперь лишь трое. Вот уже несколько дней, как мы только это и обсуждаем вечерами в спальне. Ее определили в какую-то семью местного округа. Это семья врачей, сурово обращающихся с девочками, которых пристраивают. Два года назад какая-то девчонка вернулась, пожив у них некоторое время. Она сбегала, плохо вела себя, и они отослали ее обратно. В действительности она больше не могла жить у них: ее заставляли пахать с утра до вечера, эти старые мерзавцы били ее и обращались с ней, как с мразью. Пару допросили, но они лгали, клялись и вышли сухими из воды. Их оставили в списке приемных семей.

Как хорошо, что они не выбрали меня. Я предпочитаю остаться пока здесь, с Дороти, Дженни и призраком Иисуса Христа.

Однако основное наше развлечение в последнее время – это смотреть в волшебное окно. Оно принадлежит паре, которая недавно поселилась в здании напротив, и находится почти на одном уровне с нашим, и мы из общей спальни видим всё. На самом деле это два окна, но со стороны они напоминают широко распахнутые на жизнь этих людей глаза. Квартира их пока почти пуста, а с потолка свисают голые лампочки. У пары есть стол, два стула и пара полок, на которых ютится посуда. Но весь вечер, а может, и всю ночь напролет они беседуют, кушают, пьют из бокалов, встают из-за стола, прогуливаются по своей квартире, а потом вдруг берутся за руки, обращаются лицом друг к другу, говорят еще немного и целуются. Они сжимают друг друга в объятиях, будто обмениваются важными обещаниями. А потом, как в балете, все начинается снова: они садятся, встают, разговаривают и вновь целуют друг друга, улыбаясь и кружась по квартире. Ну как же они прекрасны, какими влюбленными и счастливыми кажутся в этой миниатюрной двухкомнатной квартире, выставленной на всеобщее обозрение! Вот что нам хотелось бы пережить после. И черт с ними – с армией, с госпиталем и киностудией. Вот оно, наше кино. Это можно прочесть в наших глазах беглянок и сироток, пожирающих глазами жизнь в окнах кирпичного здания напротив. Вот что излечило бы нас навсегда, лучше любого лекарства. Любить и быть любимыми вот так, с такой же силой!

Меня прозвали Долорес-сочиняла. Или еще Лолитка-лгунишка. На прошлой неделе я поведала девочкам об асьенде принца-пианиста и о его миндально-зеленом кабриолете, ну и о замке Клэра с экзотическими животными. Рассмеявшись, я даже рассказала о гала-вечере, о той премьере, на которой мне стало плохо. Рассказала, как меня вырвало в роскошной женской уборной. Мы были в общей спальне, и девочки уселись кружком подле меня. Им хотелось все знать, они расспрашивали о таких незначительных вещах, как количество комнат в замке, или о бассейне, а еще про то, как это было с моим любовником, особенно в постели. Однако впоследствии, не представляю почему, они вдруг решили, что все это – плод моего воображения.

Таким образом я узнала, что большинство живущих здесь девочек – гадины и воровки, но так как воровать тут нечего, они наговаривают друг на друга. Это успокаивает им нервы, усмиряет гнев. Они объединяются в группки лучших подружек, дают друг другу советы, ведут пересуды о других группках – это позволяет им чувствовать свою важность. Думается, что даже музыка органа не в силах помочь. Я пытаюсь научиться играть, и Миссис Периани хорошо отзывается о моем стремлении, потому что я вкладываю в это душу. Также я стала петь на мессах. Странно, но, кажется, у меня обнаружился голос. Чистый и мощный голос, я такого не ожидала. Он выплескивается из меня, как подводная река, вырывается, как закопанная жизнь. Раньше я хрюкала, ныла и пищала, сегодня же я пою, стоя впереди остального хора, прямо перед распятием Христа. Да, я без сомнений плачу за особое место, которое мне выделила Миссис Периани, место, которое представлялось мне как место простого и скромного слуги нашего Господа.

Пересуды не прекращаются, и это утомляет меня. Врунья, лгунья. Я схожу с ума: с чего бы я стала врать, раз Бог знает все? Я больше не могу раскрыть рта, даже в классе я молчу, даже когда знаю ответ на заданный вопрос и сгораю от желания поднять руку. Но преподаватели, кажется, вовсе не замечают, что я онемела.

Что-то со мной не так. Я слишком наивна!

Мне приходится приходить к столу раньше всех и без промедления накладывать себе еды, потому что в противном случае мне ничего не оставят. В прошлую субботу я закончила репетицию к пасхальной мессе чуть позже, чем планировала, и мне не удалось поужинать. К моему приходу не было ни каннеллони, ни хлеба, ни фруктов. Только вода. На лестнице и в коридорах, когда мы идем строем, мне тоже нужно быть осторожной. Я должна смотреть под ноги, потому что они то и дело пытаются подставить мне подножку. Пару раз это им удалось. Как-то я обнаружила разводы от сигар на двух бюстгальтерах, которые мне еще налезают. Я чуть не натерла мозоли на руках, пытаясь отмыть их, да и то не все пятна ушли. Хорошо, что под платьем или блузкой ничего не видать. Издевательства не прекращаются ни на день с тех пор, как я поведала часть моей истории. Безумие какое-то. Кроме Дороти и Дженни, которые верят мне или делают вид, что верят, я ни на кого не могу рассчитывать. Они говорят, что это пройдет.

Время от времени, сидя в столовой, я опасаюсь, как бы не вернулось то ощущение кафедрального собора, которое я пережила, ночуя на аллеях в парке. Оно снова приходило на днях. Снова появлялись эти отдающиеся эхом голоса.

Да и в Пристанище стало грустно. От взгляда не укрываются облупливающаяся краска и сломанная мебель, я стала обращать внимание на плохую еду. Даже кровать, казавшаяся мне идеальной, разом стала жесткой. Я иду по коридорам с опущенной головой. Все остальное время держусь прямо и твердо, сжимаю челюсть и наполовину закрываю глаза, чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Потому что в противном случае снова начинается война. Скоро меня окрестят Долорес-голова-мотыга, но мне всё по боку – я больше ни слова не произнесу. Гум ведь говорил, что мне никто не поверит.

Мои легкие приобрели цвет океана. Как же долго я бежала! Они наполнились солеными брызгами. Да, когда я приблизилась к концу проспекта, он наконец-то возник передо мной. Я стала видеть его необъятную и зыбкую поверхность, как серебряную пластину под солнцем. Чтобы приходить сюда, в мой уголок с песком, я сбегала из Пристанища уже три раза. Дороти не наврала, сказав, что это будет очень просто. На трамвае до Уэст-Пико, затем нужно пересесть, и, как по мановению волшебной палочки, – я у воды. Меня снова накажут, а может, и вовсе исключат. Но я куплю себе мороженого и съем его, созерцая волны. Или нет. Лучше я съем его, окунув босые ноги в воду. Так я почувствую приливы и отливы, и песчинки, которые забьются мне между пальцев ног. Не знаю, что со мной происходит: неизвестная лихорадка приводит в движение мои руки и ноги, все части моего тела. Стало невозможно оставаться взаперти в Пристанище, просиживать в классе. Миссис Периани вновь обеспокоится, когда я не выйду со звонком на первый урок, а потом и на второй. Ее поставят в известность лишь к одиннадцати часам или к полудню, а пока я все еще вне поля зрения – я невидима.