Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 28)

Есть над чем посмеяться и за что убить, это верно.

Когда я думаю о своем прошлом, о двух последних годах, я говорю себе, что мне просто не повезло! Гум и Клэр, Магда и ее муж, Стэн и принц-пианист – что за невероятная кавалькада… Ну какой придурок раздавал карты? Ну скажите мне, кто он, мне бы поговорить с ним!

В доме мертвая тишина. Утро мечты, все просит меня здесь остаться. Сад, посвежевший от мелкого дождика, накрапывавшего ночью, бассейн, в котором я могла бы поплавать и побездельничать, кухня, где Марта уже готовит обед. Однако я открываю шкаф и начинаю отбирать одежду. Маленького чемодана оказалось достаточно. У меня мало вещей. Два платья, подаренных Гумом, которые уже малы мне. Две пары брюк, которые мне еще впору, шорты в полоску и одна-единственная пара обуви. Я взяла самые крепкие туфли, майки, трусы и бюстгальтеры. Надо будет стащить с кухни колбасы. И какой-нибудь небольшой, но хорошо заточенный нож. Не знаю зачем. Наверное, чтобы прокормить себя и защитить. Фотографий у меня нет, ни одной. Ничто не напоминает мне о прошлом. Как будто у меня его и не было.

Я с трудом вспоминаю маму. Ее лицо стирается из памяти, мнется, как заброшенный подальше бумажный лист. Помню лишь фотографии: ее фото и наши общие, на которых я еще совсем малышка. Они стояли на буфете и в ее спальне у кровати. Помню три снимка, на которых мы улыбаемся. Кроме самой первой фотографии: она была сделана на моем крещении в торжественной обстановке. Воспоминания сводятся теперь к определенным моментам, остановившимся картинкам. Что делали люди до изобретения фотографий? О чем они вспоминали? Лицо ведь такое… непостоянное, воспоминания о нем такие мимолетные. Даже если оно принадлежит кому-то, кого мы любили.

Ничто больше меня здесь не держит. Пианист упорхнул в Нью-Йорк, Клэр будет отсутствовать целый день. Да, вот он день моей мечты – спуститься вниз по лестнице с малюсеньким чемоданом в руке, и плевать, что живот сводит от страха.

V. Ной (февраль 1951 – сентябрь 1952)

Я кролик. С чемоданом в руке я бегаю, прыгаю, подскакиваю и неожиданно останавливаюсь, поджав уши и уставившись на свет автомобильных фар. Ночь наступила слишком быстро, и я перестала ориентироваться в пространстве! Мне нужно найти место, где я смогу спрятаться, передохнуть и поспать пару минут. А день был так прекрасен, полон встреч. Столько людей брали меня к себе в машину, спрашивали, куда я держу путь, а я и не знала, что ответить. Я вроде как блуждала зигзагами и осматривала город. Даже поднялась на самый верх обсерватории Гриффита. Там я то пристраивалась под большими куполами, то ютилась на балконах, уставленных колоннами и нависающих над голубым городом. Оттуда виден океан и все парки, все холмы, крыши, сады и небоскребы в центре города. Я обняла город, то есть я развела руки в стороны, но он оказался шире, чем я думала, и моим рукам не удалось охватить его полностью. Тут были туристы со всего мира: в шортах, с громоздкими и замысловатыми фотоаппаратами на ремешке. Путешествующие богачи. Я тоже путешествую. Да, можно подумать, что я снова отправилась в путешествие. Правда, теперь пешком.

Ночью мир становится агрессивным, а встречи – опасными. Не знаю, почему так. Если поразмышлять, все остается таким же, как и днем, только нет света, но все же есть что-то еще. Люди меняются. Их мысли. Мои, например: я уже давно не вспоминала о тех женщинах с газетных полос, чьи тела обнаруживают на свалках, в мусорках или в темных переулках. Именно ночью текут алкоголь, кровь, желчь, пот и сперма. Ночь позволяет течь всему текучему. А еще ночью выходят охранники. Я думаю о них сейчас, и мне становится страшно. А ведь здания-то те же, что и днем. Океан никуда не делся, как не пропали и крыши, сады и пустыня – там, за холмами.

Я притворяюсь, что знаю, куда направляюсь, иду прямо и решительно, хоть это и неправда. Там, на парковке, разбит крестьянский рынок. Пустые тележки с картонками, повозки, накрытые брезентом. Завтра утром торговля, без сомнений, начнется очень рано, но ночью сюда никто не сунется. Здесь нечего делать и нечего воровать. Присев на свой чемодан, я облокачиваюсь на деревянную телегу, но этого не достаточно. Люди проходят мимо. Что же они делают на улице так поздно? Заползти бы мне под какую-то из телег. Земля грязная, вся покрыта жиром, повсюду разбросаны очистки и догнивают остатки от овощей. Ай, плевать. Мне надо поспать хоть пять минут. Тело мое стало тяжелым, а чемодан – и того пуще. Я прилегла в тени, спряталась и размышляю. Ночь еще и создает пространство для дум, снов и кошмаров. Ночью мысли появляются сами собой, раскатываются, как по большому ковру, который то сворачивается, то расстилается, и ничто его не останавливает. Это ночь безумствует, изощряется, обсасывает одни и те же темы в который раз, продумывает невероятнейшие сценарии. Ночью мы говорим себе: завтра я сделаю это, и мы уверены в себе, а наутро задумка снова кажется нам невыполнимой и абсурдной. Или же мы посмеиваемся, забываем о ней. Ночь горазда на выдумывание различных призраков, принимающих невообразимые формы – призраки принятых решений, призраки сбежавшей любви, призраки так и несказанных слов.

Приоткрыв чемодан, я на всякий случай пытаюсь нащупать нож. Он небольшой, совсем как и я, но лезвие его наточено. Я отрезаю кусочек колбасы, медленно жую и успокаиваюсь.

Мне нужно найти место, где я смогу еще немного повзрослеть. Возраст пока не позволяет, но, думаю, я могла бы пойти работать. Я должна работать. Не моя вина, что мама умерла и что некому смотреть за мной. А может, и моя. Не стоило уезжать, мне следовало отказаться ехать в летний лагерь, я бы защитила ее от этих мужчин, от Гума. Я с первого взгляда поняла, что он опасен, но это была такая опасность, которую маленькая девочка не способна осознать. А теперь я больше не ребенок.

Я слышу шаги и съеживаюсь. Безумно хочу снова оказаться в своей мягкой и нежной постели в замке. Хочу вернуться обратно, истратив те жалкие монетки, что остались в кармане, и вновь очутиться на кухне с медными кастрюлями, в саду, в бассейне, хочу часами читать и спать после обеда… Зачем я ушла? Я должна постоянно напоминать себе причину: страх и голод лучше, чем несправедливость и плохое отношение. Чем занимаются все эти бродяги? Куда они направляются? Я бы хотела превратиться в кролика и укрыться в собственной земляной норе.

Вот что мне нужно: не руки, нет, просто дыра в земле, где я смогу заснуть в одиночестве.

В одну из подобных ночей я ощутила это. Мое тело неожиданно растворилось в воздухе, мир стал походить на невероятных размеров кафедральный собор, темный и без столбов. В нем гулом отдавались мой голос и мои шаги. Все молекулы моего тела испарились! Все потеряло смысл, жить больше было незачем, незачем строить планы на будущее, а при этом я была жива и хотела выбраться отсюда! Словно я вышла из своего тела. Я никуда не шла. Это была какая-то галлюцинация. Я видела себя в реальном мире, но не присутствовала в нем. Меня однажды уже посещало такое – в первую ночь с Гумом, или во вторую, не припомню. Впоследствии это ощущение прошло: ночами я становилась куклой. Но здесь, на тротуаре, ведущем в парк, это чувство было сильным, мощным. Головокружение. Мир, жить в котором невозможно. Я была здесь и параллельно отсутствовала. Я пребывала вне своего тела и в то же время отдавала себе отчет в том, что покидаю единственный возможный и реальный мир, а он, в свою очередь, казался прозрачным, искусственным и невозможным.

Это чувство возвращалось несколько раз – всегда посреди ночи или на закате. И я ничего не могла с ним поделать. У меня был двойник. Я раздвоилась и осознавала это, и меня это страшно пугало!

Я боюсь даже думать об этом. Мне позарез нужно найти место, где я смогу спрятаться, и все встанет на свои места…

Насилие приводит к молчанию, молчанию в кафедральном соборе. Оно отключает мир. И людей.

Длинный дрейф. Вот уже несколько дней я блуждаю по улицам и сплю в парках. Я слышу диких животных, которые, несмотря на опасность, забегают в самое сердце города: койотов, скунсов, змей и разных птиц. За парками плохо ухаживают, иногда они кажутся почти дикими, а умирающие и падающие деревья никто не убирает. Они так и остаются лежать, где были, и сквозь их мертвые ветки, впившиеся концами в землю, пробиваются папоротник и мелкая поросль. В таких местах я и ночую, прячусь там с появлением первых звезд. Я представляю, что в этих джунглях затерялся Кинг Конг. Мысли о нем успокаивают меня. Кинг Конг-то ведь не был набит соломой. С наступлением ночи я начинаю мерзнуть самую малость. Я смотрю на звезды сквозь листву: это лишь сияние камней, я помню. Несмотря на движущий ими гнев, они кажутся довольно одинокими в такие ночи. А я предаюсь мыслям о том, что привело меня сюда, – об этой непредсказуемой череде обстоятельств. О том, какой легковерной девчонкой я была. Спрашиваю себя: поступила бы я сегодня по-другому? Не думаю. Я делала то, что было в моих силах, то, во что я верила или во что меня заставили поверить. А еще я думаю о пианисте, о том, чем он занимается на другом конце континента. Начал ли он брать уроки? Играет ли в театре? Выпал ли снег в Нью-Йорке? Спит ли он в тепле? Он трус, но я хочу ему всех благ этого мира. Даже найти другую Долорес, более зрелую и более достойную, чем я. Нужно было мне сбежать пораньше, может, он гордился бы мной, может, любил бы.