Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 26)

Я перестала слушать. Я глуха и нема. Зачем он возил меня на этот вечер? Чтобы показать друзьям? Показать меня В.?

«В. ты очень понравилась», – сказал Клэр в конце концов.

«Он ведь даже не говорил со мной! Как я могла ему понравиться?»

«С тобой и не нужно разговаривать. Ты очаровываешь одним своим видом. В этом платье ты восхитительна».

«Спасибо, но я так не думаю. Я считаю, что для таких выводов нужно поговорить, познакомиться немного. Да и он пугает меня, этот В.»

«Да как же он мог напугать тебя, он с тобой даже не говорил?! Ха-ха-ха! Но, думаю, вам представится случай познакомиться поближе, и ты убедишься, что он очень, очень приятный человек…»

«Вот как, познакомиться поближе?»

«Да, точно».

«Но… Я не хочу, дядя Клэр. Я хочу остаться с тобой!»

Он оборачивается и, улыбаясь, рассматривает меня, прикидывается, что играет на пианино, и переспрашивает:

«Со мной? Ты уверена?»

«Да, если ты еще хоть немного меня любишь».

После он поцеловал меня в шею и нырнул рукой в декольте, взяв одну из моих грудей, будто чтобы взвесить ее. Гум тоже делал так, когда был за рулем. У меня это не вызывает никаких эмоций, я просто чувствую, что моя грудь приподнимается и оказывается снаружи платья.

Вот мы и у двери. Клэр заталкивает меня внутрь, и каблуки моих туфель кривятся на гравии. Он развязывает бабочку на своей шее, скидывает пиджак смокинга на диван и криком спрашивает, кто дома. Наверху монументальной лестницы появляются головы Фанни и мистера Аллена. Чем они там занимались?

«Спускайтесь, я выиграл! – говорит Клэр. – Выиграл право пить всю ночь вместе с вами!»

Я начала было подниматься к себе, но он меня остановил. «Нет, ты тоже остаешься здесь. Принеси мне выпить, двойную порцию».

Клэр снова стал самим собой. Придурком в квадрате.

Нагая, но накрашенная. Даже кончики сосков и то намазали карминово-красным. Все остальные участки тела, кроме лобка, намазаны кремом и напудрены. Это специально, чтобы свет лучше падал, так сказал Иван. Он наклоняется надо мной со своими кисточками и успокаивает меня. Он говорит мне лишь о макияже, о моих глазах и губах. Они, по его словам, необыкновенные. Крупные и хорошо прорисованные одновременно. Еще ему нравится мой нос, мой лоб, мое лицо, об остальных частях моего тела он не заикается. Может, такая чрезвычайная любезность – это уловка гримеров, чтобы не потерять работу?

Внизу техники тестируют прожекторы: я слышу, как они переставляют оборудование, ворчат и бранятся. Веки. «Они будут естественными, – говорит Иван. – Мы лишь малость оттеним их коричневой умброй». Перед этим он долго держал на них два круглых ватных тампона, пропитанных какой-то жидкостью. Приятное ощущение свежести. Потом он начинает красить – ресницы, брови, губы, щеки и скулы. Карандаши и щетки, пудра и мази. «О, Долорес, как бы я хотел каждый день работать только с такой кожей, как твоя! Как легко наносить на нее макияж! Я могу делать с ней все точно так, как мне того хочется, настолько она гладкая! Ты не представляешь себе все те морщины, одутловатости и огромные поры, которые я должен замазывать и прятать часами! А ты сама по себе такая красивая, такая… светящаяся!»

Спасибо. Теперь я чувствую себя красивой. Мне давно никто не говорил этого таким тоном – материнским.

А румяна? Будем ли мы румянить щеки? Он не знает… Все должно быть как можно более белым. Даже бледным, очень бледным. Это прописано в заказе. Посомневавшись, он все же наносит немного румян: «Твое лицо от этого покажется даже белее, эффект будет тот же, что и от краски на твоих сосках, которая оттеняет груди» (слово «груди» он произнес быстро-быстро, словно чтобы выплеснуть его).

Я немного дрожу, ничего не могу с собой поделать. Это мешает ему подводить глаза и наносить тушь. Это не от холода: думаю, мне страшно. Не знаю, почему я в конце концов согласилась. Меня заставили, полагаю. Я слишком долго сопротивлялась. Я все думаю о домашнем зоопарке Клэра. Один из хомячков не выходит у меня из головы. Он жалуется: я одинок, я слишком толстый, меня никто не понимает, у меня нет друзей, я делаю не то, что хочу… Слышно, как внизу снимают первую сцену. Иногда слышно также голос Клэра, он раздает приказы.

Режиссер говорит: «Мотор!» и «Стоп!»

А какая-то женщина кричит.

Иван приближается ко мне, поправляет что-то кисточкой, потом вновь отходит, закусив губу: хм, да, вот так. Через некоторое время его волшебные руки перестают касаться моего лица. Он поднимает меня с кресла, просит покрутиться и говорит, что все совершенно. Со-вер-шен-но. Я смотрюсь в большое зеркало на ножках, стоящее у меня в комнате. Она временно стала гримерной. Я похожа на танцовщицу из немого кино – голая с угольными глазами и белоснежной кожей. За мной на кровати лежат мои вещи. Их отодвинули очень далеко, чтобы Иван мог разложить коробочки с косметикой. Чуть дальше лежит моя кукла, она в отличие от меня одета. Я поворачиваюсь. Гример смотрит мне в лицо. Я знаю, что тело мое его не интересует. Он просто рассматривает свою работу. Я для него картинка, рисунок моей разрисованной близняшки. Или куклы.

Дверь открывается, и входит взрослый мужчина с седыми волосами и толстым животом. Это один из актеров. Он весь взмок. Иван губкой высушивает его лоснящееся лицо, потом снова пудрит его. Мужчина говорит мне, что нужно идти, почти не обращая на меня внимания. Установку декораций почти закончили. Я смотрю на Ивана, я хочу остаться здесь, с ним. «Ты великолепна, – говорит он, – но не надевай пеньюар, а то смахнешь всю пудру».

Нужно будет спуститься по лестнице вот так, голой.

Вот и все, что я помню о своем первом порнофильме.

После него были и другие. Шесть или семь, точно не скажу. Их снимали на прошлой неделе и продолжат снимать на этой неделе. Нужно окупить стоимость аренды камеры и освещения, ведь техника остается здесь на всю ночь. Из-за съемок я не видела Уилко дней пятнадцать. Он не приближается к замку. Может, он знает, чем я тут занимаюсь, и ненавидит меня, презирает.

А потом были еще фильмы. Я побывала Мелани, Лили Роуз или просто Девочкой-подростком… в трусиках с плюшевым мишкой, голая, зато с портфелем, одетая в носки и школьную форму, от которой быстро избавляются. Все эти клише! Каждый раз я спускаюсь по лестнице, ведущей в зал с фортепиано и гризли, и только в этот момент мне и страшно. Придя вниз, я снова пуста: я готова, я вновь Лолита, сделанная из дыма. В принципе, то, что происходит, не страшнее, чем делать это с Гумом или Клэром. Приходит мужчина, застает меня врасплох, пока я якобы трогаю себя, или же я якобы открываю ему дверь. Мужчина, как и я, переодет, только он играет рабочего или банкира, всегда по-разному. Он овладевает мной на диване, на столе, на полу или в кресле. Мы уже опробовали всю мебель в доме. Я не перестаю спрашивать себя, какие еще задницы натирали эту мебель до меня. Наверняка, они принадлежали таким же юным девочкам, как я. Хотя, кто знает, может, это что-то новенькое. План, который Клэр придумал специально для меня и вынашивал в голове долгое время. Он уже не так часто наведывается ко мне в комнату. Была ли это одна из его фантазий? Или это работа? Я не знаю.

Я принимаю вызов. Это придает мне вид нагловатой девчонки, который всем нравится. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что попала сюда не случайно. Все вело меня к этому: Гум, смерть мамы, злоба и ревность Магды, школа, в которой я прослыла шлюхой… все логично. Но могу ли я поступить иначе? Уйти от Клэра? Снова сбежать? И куда податься в таком случае?

Потребность. Как пуля, которая в полете разрывает сначала кожу, а потом сердце гризли. Каким бы он ни был большим, сильным и диким, на пути ему повстречался охотник, как мне на пути повстречался Клэр.

Делать мне особо ничего не нужно, лишь следовать указаниям режиссера и сохранять позицию – большую часть времени попа и лицо должны быть повернуты к камере. Это неудобно, и у меня болит шея из-за того, что я постоянно должна смотреть назад, но мужчина, который изворачивается так, чтобы все было видно, мучается и потеет еще больше. Я понимаю, что в такого рода фильмах мужчина не что иное, как член, и, думается мне, на лицо его никто и не обращает внимания. Ему могли бы даже пакет на голову надеть. Кстати, однажды мужчина-актер был в маске: он изображал фальшивого грабителя, а я должна была симулировать страх. Изнасилование – это довольно банальная фантазия.

Звука нет, фильмы будут немыми. Может, чтобы их показы проходили более скрытно. А может, потому что актеры никудышные: они – просто тела в движении. Раз в три минуты (настолько хватает маленькой бобины кинопленки) мы меняем позицию. Мы усаживаемся на стул, я на нем лицом и лобком вперед, и все начинается снова. Волоски у меня на лобке вздыблены, как гребень у петуха. Я должна стонать, улыбаться и изображать удовольствие. Иногда мне больно, но не так как с Гумом или Клэром, потому что мы используем вазелин. Бывает, что приходится ждать: у мужчины не твердеет, и он извиняется. Потом он ходит расстроенный: ему больше не позвонят. А я не боюсь ничего. Я намазана вазелином, и меня здесь нет, или почти нет. Сколько часов в моей жизни меня здесь не было? Сколько дней? Именно над этим и стоит задуматься, Долорес. Над этим. Да, обещаю, скоро я постоянно буду здесь.