Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 24)

Принц-пианист почти перестал наведываться к Клэру. Во всяком случае, вечерами он больше не заходит. Иногда я вижу его днем. Слышу мотор его машины с откидным верхом, паркующейся за усадьбой, и продолжаю сидеть на кухне, дожидаясь его. Он знает это. А я знаю, что он приезжает ко мне и что это опасно. Но ему, похоже, все равно, или же он притворяется. Он такой же нетерпеливый, у него длинные волосы и бездонный взгляд. Иногда я воображаю себе, что это из-за меня. Мы немного болтаем, он разговаривает и с Мартой тоже, потом прогуливается чуток по залу и уходит. Никогда не задерживается. С недавнего времени он не выносит беседы Клэра и остальных. Все эти сплетни. Клэр прозвал его призраком.

А вот и призрак пришел! И улыбается.

Клэр отлично понимает, почему он не заходит через парадную дверь, но ничего не говорит.

Принц-призрак пообещал, что завтра покажет мне свою асьенду. Уилко! Я радуюсь и чувствую, как меня снова охватывает застенчивость!

Здесь не бывает зимы. Птицы никогда отсюда не улетают. Вечное лето удерживает их здесь. Может, от этого крылья у них раз за разом становятся короче, а маленькие лапки увеличиваются… В один прекрасный день у птиц отрастают руки, они начинают строить гнезда из деревянных бревен, а потом – из камня и с острыми крышами. Но все же это не приносит им удовлетворения, они смутно осознают, что они – птицы и рождены для того, чтобы вспорхнуть и улететь. Тогда они обращают взор на океан и принимаются строить корабли, машины и самолеты… и вдруг улетают вновь и больше не возвращаются. Где-то у них внутри хранится память о том, что они когда-то были птицами, свободными, парящими в воздухе, и что им следовало упорхнуть раньше, а вместо этого они дали запереть себя в мире вечного лета. Как бы там ни было, я ощущаю что-то подобное. Этот порыв у меня вот тут – в животе… Я очень старая птица… С другой стороны, я ощущаю и груз солнца – настойчивость большого города мечтаний, который призывает меня остаться здесь.

Наш первый раз после обеда. Первые часы настоящей любви. Принц-призрак приехал за мной. Значит, он любит меня. К счастью, дорога в машине заняла лишь десять минут, потому что я уже изнемогала от бесконечных прогулок и так надеялась, что он коснется моей щеки или руки. В асьенде его родителей темно и прохладно, как во всех асьендах, надо полагать. В центре патио, усаженного завядшими цветами, я взяла его за руку и поцеловала. Почти насильно. Я скользнула своими руками под его голубую рубашку: так сильно хотела ощутить его кожу. Теперь он здесь, во тьме, голый и покрытый потом, как и я. Я рассматриваю темные и блестящие от влаги волосы на его груди: они мне так нравятся. Каждый сантиметр его мускулистого тела, я люблю все это, пока могу. Мышцы у него длинные и блестящие, как у слишком быстро выросшего подростка. Молодой человек.

Время после обеда идет медленно. Минуты как часы. За окном припекает солнце: оно разрушает все. Даже через закрытые ставни солнечные лучи проникают в его спальню, будто догадываются, что тут происходит что-то интимное и глубокое. Это произошло – я с ним! Я снова Долорес, Долорес Гейз, и мы лежим с ним рядышком в одной постели! Наши прогулки и наши разговоры изменятся навсегда, и малейший взгляд примет иное значение!

Я все еще хочу его, и мы начинаем любить друг друга снова, это так легко. Стэн был прав: заниматься любовью – одно из величайших наслаждений в жизни, как есть мороженое или утолить жажду стаканом воды. Я хочу чувствовать его в себе и чувствовать, как из моего влагалища течет влага после занятий любовью, лишь бы заниматься любовью с ним. Впервые меня от этого не воротит. Я люблю его слюну, его пот, его сперму и голос, свет, который излучают его глаза, все, что связано с его телом и душой. Пока он не говорит ничего, лишь прикрывает глаза. Ангельская улыбка легонько искажает его губы, когда я признаюсь ему в любви.

Он не циничен, Он не говорит похабных вещей. Он как волк одиночка, Мой тихий принц!

Я целую его. Я бы умерла, целуя его, если бы потребовалось. Да, если бы потребовалось умереть, потому что наша любовь запретна! Мы оба отдаем себе в этом отчет. Но здесь и сейчас нет тени Клэра: она осталась снаружи темной асьенды покойных родителей принца. Под солнцем, сжигающим все живое и воображаемое, тень хозяина замка стала маленькой и короткой. Видимо, жар светила способен сжечь и великанов.

Я ожидаю его в окружении медных кастрюль на кухне или иду на место нашей встречи на Уинфилд-роуд. Я живу лишь в предвкушении этих послеобеденных часов. Мне бы хотелось, чтобы они длились дольше, хотелось бы провести с ним ночь, но нельзя, это слишком рискованно. Я вру Клэру, мои выдуманные прогулки становятся все длиннее и длиннее. После он интересуется, что я видела. Знаю, что так он пытается подловить меня, мы оба это знаем. Поэтому я отвечаю, что ничего особенного не припоминаю. Вечером он снова дает мне пилюли, которые помогают бодрствовать, а затем и те, благодаря которым я засыпаю. Иногда, когда у меня сильно болит спина, он дает мне кодеин, и боль проходит. У него есть пара-тройка друзей медиков, которые выписывают ему все, что он пожелает. Я стала опасаться, что он станет давать мне больше лекарств. Я провожу ночи в смятении: порой мой сон раздроблен, порой – глубокий, как колодец. Однако таблетки нужны мне, чтобы вынести все это.

Марта помогает мне лгать. Она описывает мне свой район, знакомые ей и ее подружкам места: обсерваторию Гриффита и холмы Топанга… Она боится, что Клэр уволит ее, если узнает правду. А я странным образом совсем не испытываю страха. Я живу только ради наших встреч и поэтому жду на кухне с медными кастрюлями.

Разговор с Принцем. Понимаешь, Долорес, люди боготворят не искусство, а ремесло. Они любят труд, испарину на чужом лбу и хорошо сделанные вещи. Чтобы все вокруг было ими забито. Это просто. Ты же видишь разницу между рисунком, я хочу сказать, между очень красивой иллюстрацией и, например, картиной Ван Гога? Вот в этом и есть разница между ремеслом и искусством. Ван Гог широкими мазками пишет желтые и зеленые небеса, а его стога сена будто потрескивают наяву. Нарисовано плохо, не похоже на реальность, однако это и есть правда. Иллюстратор нарисует те же самые стога сена в разы лучше и гораздо более реалистично, но он врет. Он лишь воспроизводит то, что видит, а это иллюзия правды. В самом рисунке иллюстратора ее не будет, она будет где-то снаружи. Снаружи, понимаешь? А вот в картине Ван Гога она внутри. То же самое и с Леонардо да Винчи. Люди восхищаются его техникой: как у него это получается? Он гений! Он талант! О да, а еще он был инженером, он придумал субмарину! Люди ценят изобретательность. И Да Винчи ценят как ремесленника.

То же самое с фильмами и с книгами. Хороший фильм, как и хорошая книга, – это произведение искусства, а произведение искусства не может быть глупым воспроизведением какой-то истории или пустой иллюстрацией жизни и идей, находящихся в нашей голове, даже если эта иллюстрация точна как никогда. Нет, настоящая книга рассказывает свою историю именно так, как Ван Гог пишет стога сена. Странными, порой приводящими в недоумение мазками. Потому что художники, настоящие художники, вступают с материей, с живописью, со словами в схватку: те им сопротивляются. Да, это как с глиной, как с мрамором, материя сопротивляется. Она не дается в руки просто так. Но именно это и прекрасно. И в основе произведения искусства окажутся одни лишь слова, один лишь уникальный слог, только кадры, планы. Иногда в нем даже и повествования-то нет или же оно незаметно, сведено к минимуму, но это все же произведение искусства. Оно живет само по себе и ничего не воспроизводит. Равно как и картина Ван Гога с его плохо прорисованными стогами сена, слегка потрескивающими под ярко-желтым солнцем. Или как его же вороны, хотя они – всего лишь следы от кисточек и щеток, которые художник обмакнул в черную краску.

Здешним студиям нужны хорошие мастера, способные быстро и изобретательно писать сценарии и снимать фильмы на хорошие истории. Зрители платят за это. Они хотят помпезных слов, красивых псевдофилософских фраз о жизни и о людях – что-то, что можно будет процитировать за ужином. Они желают видеть многотысячную массовку, битвы и мускулы, волосы главной героини, разбросанные по подушке, ее освещенное в ночи лицо, снятое с эффектом размытости, ибо так романтичнее. Ха-ха-ха! Какой развод…

Здесь нет места артистам. Это время прошло, ты понимаешь, Долорес?

Да.

Так говорил нагой принц-актер, лежа в своей постели. Он снял фильм, который никто не видел, и думал так, как никто, кроме него, не думал. Как радио, настроенное на другую частоту.

Я толстая домашняя кошка. У меня есть постелька и миска, любимое кресло у большого камина и темные углы, где я прячусь, когда не хочу никого видеть. Бывает, что кто-то из гостей Клэра гладит меня и вовремя успевает убрать руку, пока я его не поцарапала. Я участвую в общих забавах издалека, закрыв глаза и навострив уши. Иногда я веду себя безумно: ношусь повсюду, кричу и убегаю ото всех с вздыбленной шерстью. Тогда мне дают пилюли, и я вновь успокаиваюсь. Иной раз (это зависит от цвета пилюль) я чрезмерно возбуждаюсь, перехожу с места на место и разговариваю. Правда, не всегда говорю то, что хотят слышать. Я слушаюсь, если нет иного выхода, но в глубине души просто хочу, чтобы меня оставили в покое.