Пьер Пело – Братство волка (страница 5)
Затем они проехали деревню, как бы высеченную на склоне горы, с домами, впившимися в жесткую землю, словно клещи, стены и крыши которых были сделаны из камня. Дождь все не унимался, а сильный ветер только подхлестывал его. Увязая в грязи, они проехали мимо подростка в коричневой овечьей шкуре. Глаза мальчишки были такими же пустыми и ничего не выражающими, как и у двух лошадей, которых он вел. Казалось, ему не хватало жизненной силы, когда он провожал их взглядом, повернув свою огромную голову, и изобразил полугримасу-полуулыбку, обнажив крупные коричневые зубы, как у кролика.
Наконец они достигли поместья маркиза д'Апше. Заехав на подворье замка, путники встретились с дружелюбным стариком и его внуком, которые тут же предложили просушить их промокшие вещи. Мани сразу же отказался, как он отказался переодеться во что-либо чистое и сухое из гардероба маркиза. Пришлось пояснять, что статус Мани – это далеко не статус слуги. Затем их поселили в комнате – в доме нашлась только одна подходящая комната, в которой можно было разместить их обоих. И, опять же, поскольку Мани не был слугой, и речи быть не могло, чтобы поселить его с простолюдинами. Когда гости наконец освоились и шевалье подобрали домашнюю одежду – на время пока высохнут его вещи, – им предложили посетить часть замка, которую хозяин пытался привести в жилое состояние. После этого гости отдыхали в огромной странной комнате, наполненной гулким эхом, которое множило каждое слово, звон посуды и малейший звук. В неровном свете, который давали свечи и горевшие в камине поленья, среди теней, плясавших на стенах и под темными балками потолка, они сидели в креслах со странным ощущением чьего-то невидимого присутствия и поддерживали длительную, неугасающую беседу, начатую неутомимым маркизом.
Клод Алоиз д'Апше с полуулыбкой на губах с несколько вызывающим, эпатажным видом объявил, что ему уже давно исполнилось семьдесят (официально это случилось пять лет назад).
Тома, единственный внук маркиза и на сегодняшний день последний, носящий его имя, был почти в четыре раза моложе своего деда.
Глядя на них двоих, Грегуар де Фронсак не мог сказать, который из них был более пресыщен жизнью: старший из-за своей непоседливой общительности, неожиданно порожденной его очень благородным и очень провинциальным уединением, которое время от времени нарушалось редкими событиями, или молодой со своим необузданным любопытством, проявляющимся в восхищении и любовании.
Шевалье старался быть любезным с обоими хозяевами, которые, очевидно, были неплохими людьми и, без сомнения, разбились бы в лепешку, лишь бы их гости остались довольны. Они с готовностью соглашались с любым их утверждением и с удовольствием отвечали на любой вопрос. Дед и внук понимали, что путники провели тяжелый день, пробираясь через остывшие горы, и, чтобы они не зевали и не отвлекались, хозяева позаботились об ужине, который способствовал восстановлению сил. И действительно, благодаря вкусным блюдам, ароматному вину и целительному теплу очага души гостей постепенно наполнились покоем.
От темного, переливающегося всеми оттенками рубина вина, которое Тома подливал, как только бокал опустошался, их тела налились приятной тяжестью, а мысли стали вялыми и текучими. Черная кровь отборного винограда заставила глаза молодого человека заблестеть, как, несомненно, и жажда другого рода, которую он пытался утолить, слушая любезные ответы гостя на вопросы, сыпавшиеся на того градом. Со стороны казалось, будто внук пытался помешать говорить старому маркизу после того, как тот разохотился и не мог остановиться.
Они сидели за столом в центре комнаты, со всех сторон окутанные сумраком, и их тени ласкали золотые переплеты книг, которыми были уставлены стены. Этот стол, окруженный шестью креслами, составлял всю мебель библиотеки, которой маркиз, очевидно, очень гордился. На столе, по соседству с бокалами и графинами, лежала открытая папка с бумагами, освещенная пламенем двух свечей. Шевалье Фронсак достал ее из шерстяной сумки, пропитанной для водонепроницаемости воском. Эту папку он всегда брал с собой в дорогу, и теперь маркиз обращался с ней так бережно и с такой ответственностью, как будто это был тяжелый слиток золота. Ее уже несколько раз пролистали от начала до конца, неоднократно просмотрев все рисунки и эскизы, которые лежали на одной стороне, а чистые листы – на другой.
Ночь давно опустилась на покатые плечи гор, обдуваемых ветром, который неторопливо пришел с равнин и теперь колыхал пламя, развевая по земле дым, а дождь, вторя ему, стучал по оконному стеклу.
Дрова, горевшие в очаге, давали больше тепла и света, чем уголь. Мани стоял в отблесках яркого пламени и думал о том, что этим вечером он получит ответы на все вопросы, которые возникали у него в продолжение поездки, когда они останавливались то тут то там, преодолевая препятствия на своем пути. Его блестящие волосы, заплетенные в косы, спадали ему на шею. Он согласился отдать свою шляпу и широкий плащ служанке, чтобы та просушила их. С беспокойством поглядывая на свои вещи, оказавшиеся в руках прислуги, он остался в шнурованных ботинках, украшенных бахромой, и военном пиджаке с порванной изнанкой и петлицами, который принадлежал, несомненно, к английской униформе. Расстегнув воротник и первую пуговицу, Мани задумчиво смотрел на бокал с вином, затем выпил половину и поставил его на гранитную поверхность камина. Тома д'Апше, который взял на себя заботу весь вечер подливать гостям вино из графина, не стал наполнять его бокал искрящимся напитком, но не потому, что он считал ниже своего достоинства обслуживать смуглолицего спутника шевалье Фронсака, а как бы немного остерегаясь какой-то сомнительной и непредвиденной реакции этого странного человека, что, конечно, было нелепо.
Маркиз, нарумяненное лицо которого было не краснее обычного, пригубил вино, насладился его ароматом и, прикрыв глаза, поставил бокал. Затем он потер пальцем лоб у основания своего парика и тем же пальцем указал на рисунок из папки Фронсака.
– Видите ли, – сказал он, – местные жители не боятся волков. То есть я хотел сказать, обычных волков, понимаете?
Фронсак, прищурившись, посмотрел на маркиза и кивнул головой. С тех пор как они сели за стол в библиотеке, успев опустошить графин вина, маркиз рассказал им о волках и о волке-Звере, о своих людях и о горцах, которые жили независимо и никому не принадлежали.
– Конечно, – посмеиваясь, продолжал маркиз, – они не пускают их в овчарню, понимаете? И в дом их тоже не зовут, но они живут бок о бок с ними, встречаясь почти каждый день, и остерегаются только тогда, когда их следует остерегаться.
– А сами волки боятся людей еще больше, – вставил Тома д'Апше. – Те, по которым прошлась их
–
– Это палка, с одного конца обитая железом, острая, как клинок. Очень действенное оружие в руках того, кто умеет им пользоваться.
Маркиз наклонился и, негромко кашлянув, чтобы вновь привлечь внимание гостя, который повернулся к Тома, сказал:
– Хотите верьте, хотите нет, шевалье, но очень часто пастухи, даже просто девочки, колотят их как только могут: бросают в них камни, бьют по спинам палками. Дело в том, что единственная радость, которая есть у наших пастухов, как это запечатлел на своих картинах мсье Антуан Ватто, – это их галантные праздники, понимаете?
– Я видел некоторые картины мсье Ватто…
– Ну что ж, – вздохнув, произнес маркиз, – тогда вам следует увидеть еще и наших пастухов. Мне рассказывали, что как-то на пастушку, тощую, как жердь, напал один из таких зверей и хотел загрызть ее овец. Так вот, представьте себе, она разделалась с ним, не моргнув глазом, с расстояния десяти шагов. Конечно, люди любят преувеличивать, но все-таки доля правды в этом есть, по крайней мере, нечто подобное уже случалось. Возможно, на самом деле между ними было пять шагов, но ведь и это уже неплохо. – Внезапно он залился булькающим смехом и на его лице появилось веселое выражение. – Зверь не такой, как другие. Он отличается от хитрых и злобных существ, которых вы могли встретить в Новой Франции и которых вы здесь изобразили… – Старик кивком головы указал на папку с бумагами и положил руки ладонями вниз. Некоторое время маркиз молча смотрел на них, а затем поднял глаза и перевел взгляд на Фронсака. Он больше не скрывал своего страха и, вздохнув, продолжил: – Зверь избегает мужчин, сильных, здоровых, как будто знает, что ему с ними лучше не встречаться. Очевидно, у него есть причина бояться их. Но он не пощадит ни женщины, ни ребенка. И тут дело не в слабости или уязвимости, которая обуславливает такой выбор: среди его жертв нет ни одного старика или старухи. Еще вчера в горах Сент-Шели, перед Куласским лесом, нашли двенадцатилетнюю пастушку, растерзанную, обезглавленную. Это за нее пытались отомстить драгуны, которых вы встретили.
– Боже мой! Каким же образом?
– Они часто так делают: возвращаются в те места, где он неоднократно охотился, облачившись в юбки и корсеты, чтобы сойти за крестьянок… И он несколько раз туда действительно приходил.
– Извините. – Фронсак улыбнулся. – Но животное наверняка руководствуется скорее чутьем, а не зрением. Любой охотник это знает, и жалкий маскарад с переодеванием в женскую одежду ни к чему не приведет.