Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 74)
Мария-Антуанетта поднимает мокрое от слез лицо. Она закончила. Последние узы, связывающие ее с кем бы то ни было на земле, оборваны. Она на мгновение опускается на колени, потом поднимается и в одежде падает на кровать, головой к окну, за которым рассвет потихоньку стирает ночь. Жандармский офицер, стерегущий ее, сидит в углу камеры и делает вид, что спит.
…В шесть часов дверь открывается, Мария-Антуанетта вздрагивает: неужели за ней уже пришли? Нет, это Розали Ламорльер.
– Мадам, – говорит молодая женщина, – вы ничего не ели вечером и почти ничего за весь день. Что вы желаете на завтрак?
– Девочка, – отвечает королева, – мне ничего не надо.
Служанка настаивает:
– Вам необходимо подкрепиться, мадам, позвольте мне принести вам что-нибудь. У меня в печке теплый бульон и вермишель.
Мария-Антуанетта побоялась обидеть девушку, выказывавшую такую преданность.
– Хорошо, Розали, принесите мне бульон, а потом помогите одеться.
Розали уходит и возвращается с супом. Королева садится на кровать и с трудом проглатывает несколько ложек.
– Больше не могу, – говорит она, отодвигая котелок.
Она встает, заходит в угол и делает служанке знак встать так, чтобы офицер не видел, как она будет переодевать белье. Она сама разворачивает сорочку, спускает и снимает платье. В этот момент жандарм приближается, облокачивается о подушку и смотрит на нее. Мария-Антуанетта быстро набрасывает на голые плечи платок.
– Во имя порядочности, месье, – мягко просит она, – отвернитесь.
– Не могу на это согласиться, – отвечает офицер. – Мне приказано не спускать с вас глаз…
Мария-Антуанетта вздыхает, надевает свою последнюю сорочку и начинает одеваться. Она надевает белую нижнюю юбку, белое пикейное платье, повязывает на шее одноцветную муслиновую косынку. Розали надевает ей на голову батистовый чепчик без траурных оборок и крепа; она оставила черные чулки и черные башмаки на высоких каблуках. Закончив туалет, берет рубашку, испачканную частыми кровотечениями, аккуратно скатывает ее и засовывает в углубление в стене, за кусок обоев. Она готова и вновь вытягивается на кровати.
В семь часов входит Бо.
– Мадам, – говорит он, – парижский кюре спрашивает, хотите ли вы исповедаться.
– В Париже нет кюре, – бормочет она.
Священник в мирском платье подходит, кланяется и представляется:
– Мадам, я – аббат Жирар, кюре церкви Сен-Ландри на Сите, я пришел предложить вам мои услуги.
Мария-Антуанетта качает головой:
– Благодарю, мне никто не нужен.
– Но, мадам, – замечает кюре, – что скажут, когда станет известно, что вы отказались от помощи церкви в эти последние минуты жизни?
Губы королевы кривятся.
– Вы скажете тем, кто с вами об этом заговорит, что я полагалась на милосердие Господне.
Аббат Жирар продолжает настаивать:
– Вы не желаете, чтобы я вас сопровождал?
– Делайте что хотите, – отвечает королева и, не обращая больше внимания на священника, возвращается к своим мыслям и молитвам.
Восемь часов. В коридоре начинается гомон – это за ней пришли комиссары. Между двумя рядами жандармов они ведут ее в канцелярию, где судьи и секретарь Фабрисиус, в головных уборах, ждут ее.
– Вам будет зачитан ваш приговор, – объявляет Эрман. – Будьте внимательны.
– Это излишне, – отвечает он. – Я его слишком хорошо знаю.
– Не имеет значения, – говорит Коффиналь. – Он должен быть вам оглашен вторично.
Мария-Антуанетта подчиняется и опускает голову. Судьи снимают шляпы, и Фабрисиус начинает чтения. Когда он заканчивает, в дверном проеме возникает тень. Королева видит великанского роста мужчину, обратив в первую очередь внимание на его огромные руки, узловатые и красные. Она никогда раньше его не видела, но сразу узнала, как животные издалека чуют кровь и приближение смерти. Это палач.
– Как вы рано, месье, – обращается она к нему. – Вы не могли бы немного повременить?
– Нет, мадам, – отвечает Сансон. – Мне было приказано явиться сейчас.
Он достает из кармана толстую веревку.
– Протяните руки.
Мария-Антуанетта отшатывается. Неужели ее заставят пережить и это унижение?
– Зачем связывать мне руки? – бормочет она. – Людовику XVI руки не связывали…
– Исполняй свой долг, – приказывает Сансону один из судей.
– О боже! – стонет приговоренная.
Палач берет ее руки, грубо заламывает назад и связывает исхудавшие запястья.
Мария-Антуанетта кусает губы, чтобы не закричать, и поднимает к потолку полные слез глаза. Но Сансон не оставляет ей никакой передышки; он усаживает ее, снимает чепец и, взяв в пригоршню ее волосы, четырьмя щелчками ножниц обрезает их и сует в свой карман.
Эрман смотрит на часы.
– Пошли! – командует он. – Пора.
Королева встает, шатается, удерживает равновесие и направляется к двери. Но в тот момент, когда собирается шагнуть через порог, она вздрагивает, боль скручивает живот, ее жалкое тело напоминает, что оно пока еще живо. Она смотрит на своих тюремщиков, краснеет и бормочет:
– Господа, мне нехорошо, я бы хотела…
Присутствующие поняли. Эрман делает Сансону знак развязать руки приговоренной.
– Сюда, – говорит Фабрисиус.
Мария-Антуанетта входит в темный чуланчик в левом углу и присаживается на корточки…
…Половина Парижа не ложилась. В пять утра барабан пробил в каждой секции, вся вооруженная сила на ногах, тридцать тысяч человек образуют живую изгородь вокруг Консьержери. Море красных колпаков и карманьол затопило парадный вход парламента; любопытные гроздьями висят из окон, цепляются за ворота, оседлали балюстрады и оккупировали крыши.
В одиннадцать часов раздается команда, воздух наполняется глухим гулом. Ворота открываются. Вот она! Под аркой появляется королева, вся в белом, с гордо поднятой головой; за ней идет Сансон, держащий за конец веревку, связывающую ее руки, рядом с ним шагает кюре Жирар.
Мария-Антуанетта ищет глазами карету, которая ее повезет, и еле сдерживает дрожь отвращения: перед ней стоит телега, грязная по самую ось, запряженная белой лошадью, которой правит мужчина в синей блузе; ни сена, ни соломы на полу, полено вместо скамьи.
– Мадам, – обращается к ней кюре Жирар, – для вас настал момент вооружиться мужеством.
– Мужеству, – парирует она, – я научилась так давно, что не боюсь, что сегодня мне его не хватит.
Она направляется к телеге. Сансон проходит вперед, чтобы поддержать ее, но она отказывается от его помощи, сама поднимается по четырем ступенькам лестницы и хочет перешагнуть через скамейку, чтобы сесть лицом к лошади. Палач жестом останавливает ее и указывает, что она должна повернуться в обратную сторону. Она подчиняется, а Сансон тем временем тоже залезает на телегу. Сансон стоит, прислонившись к борту телеги, его помощник расположился дальше. Оба с непокрытыми головами, треуголки в руках.
Дернувшись, телега трогается с места, эскортируемая отрядами парижских секций и конными жандармами. Утро холодное, бледное солнце иногда пытается пробиться сквозь облака. Процессия медленно двигается в тягостном молчании: ни шепота, ни крика, ни оскорбления. Множество людей молча, с жадностью следят за королевой. Она держится прямо, словно окаменела, кровь окрашивает ее щеки и наливает глаза, ресницы неподвижны, пряди волос, выбившиеся из-под чепца, свисают на смертельно бледное лицо. Она выглядит спокойной и равнодушно обводит взглядом национальных гвардейцев, собравшихся у окон зевак, трехцветные полотнища и надписи на домах.
На улице Сент-Оноре толпа становится агрессивной, раздаются крики:
– Да здравствует республика! Долой тиранов! Дорогу Австриячке! Дорогу вдове Капет!
Женщины аплодируют актеру Грамону, который, в шляпе с перьями, нарядный в своем мундире офицера Национальной гвардии, гарцует на коне вокруг телеги. Внезапно напротив монастыря ораторианцев приговоренная замечает в толпе поднятого матерью ребенка, посылающего ей воздушный поцелуй. Она краснеет и закрывает глаза, чтобы удержать слезы. Неужели она покажет тысячам зрителей, следящим за каждым ее движением, свою слабость? Только бы Бог не позволил ей доставить им это удовольствие! Она напряглась, и мало-помалу ее лицо возвращает невозмутимость.
Телега едет, минует Дворец Равенства, подъезжает к церкви Сен-Рок и останавливается. Надо, чтобы королева «подольше готовилась к смерти». Ступени церкви черны от народа; здесь гражданка Лакомб со своим женским батальоном пикинеров. Осужденную встречает яростный шквал смешков, шуток, оскорблений:
– Эгей! Шлюха, это тебе не твои трианонские подушки.
Королева делает вид, что ничего не слышит. В ста шагах дальше, в Якобинском переулке, она замечает большую вывеску: «Мастерская республиканского оружия, чтобы истреблять тиранов». Решив, что неправильно прочитала, она поворачивается к кюре Жирару и взглядом спрашивает его, но священник вместо ответа лишь поднимает маленькое распятие слоновой кости. В этот момент Грамон, едущий впереди процессии, поднимается на стременах и, размахивая саблей, кричит, повернувшись к телеге:
– Вот она, гнусная Антуанетта!.. Ей конец, друзья мои!
Его слова встречает варварский рев.
В полдень кортеж въезжает на площадь Революции. Эшафот воздвигнут возле Пон-Турнан, у подножия статуи Свободы. Мария-Антуанетта его еще не видит. Ее чуть туманящийся взгляд задерживается на Тюильри. Деревья в саду осыпаны золотом, неяркий свет ласкает воду бассейнов, опавшие листья на аллеях и окутывает дворец светлым шелком. Приговоренная смотрит на балкон, на котором двадцать лет назад старый маршал де Бриссак представлял юную дофину радостно приветствующему ее народу: «Мадам, там двести тысяч влюбленных в вас»; она видит окна комнат, в которых она была свободна. В то время рядом с ней были ее дети, к ней еще обращались уважительно. Там Аксель заключил ее в свои объятия перед тем, как покинуть навсегда. Эти последние воспоминания королевы набежали, чтобы тоже присутствовать при ее смерти. Она страшно бледнеет, ее сердце выдерживает слишком тяжелый груз, ее колени дрожат. Еще немного мужества! Слева прошлое, справа… она поворачивает голову и замечает гильотину.