Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 65)

Подобная пассивность деморализовала их последних защитников; конституционалисты от них отдалились, Барнав, упав духом, в свою очередь, отошел в сторону.

Именно этот момент Людовик XVI выбрал для того, чтобы наложить на декреты вето. Ответ народа был незамедлительным. Уже на следующий день, 20 июня, двадцать тысяч мужчин, женщин и детей, большинство национальных гвардейцев, все угольщики предместий, все рыночные грузчики, вооружившись ружьями, саблями, длинными ножами и пиками с крючьями, «чтобы выпускать кишки аристократам», волоча пушки, двинулись во главе с пивоваром Сантером к Тюильри.

Продефилировав перед Собранием, бессильным их удержать, они заполонили сад Тюильри и двор Карусель. Музыка играла «Дело пойдет», припев которой толпа с удовольствием подхватывала. Кортеж, во главе которого шел мужчина с нанизанным на пику сердцем теленка и с табличкой внизу «Сердце аристократа», подошел к воротам Королевского двора. Растолкав гвардейцев, не получивших приказа оказать сопротивление, орда санкюлотов и рыночных торговок вломилась во дворец и затопила парадную лестницу, как море, прорвавшее дамбу.

Окруженный несколькими дворянами и горсткой национальных гвардейцев, Людовик XVI стоял в салоне. Поскольку штурмующие принялись рубить дверь топорами, он приказал отпереть. Толпа ворвалась в комнату, круша мебель и разбивая зеркала. Сотни глоток кричали:

– Долой жирдяя Вето, мадам Вето и все их отродье! Он должен подписать! Подпись или смерть!

Защищаемый несколькими гвардейцами, король укрылся в оконной нише. Патриоты, хозяева дворца, взялись за скамейку, на которую он залез. Муниципальный служащий Муше под крики «Да здравствует нация» надел ему на голову красный колпак. Булочник Лежандр заставил выпить стакан вина за здоровье народа. В течение трех часов он подвергался оскорблениям и насмешкам.

Наконец приехал Петион, мэр Коммуны, произнес речь толпе и попытался удалить ее из дворца. Но банда не была удовлетворена; она требовала королеву.

– Австриячку! Нам нужна голова Австриячки!

Мария-Антуанетта, которой не дали последовать за королем, сначала укрылась в комнате дофина; но громилы приближались. Королева и ее окружение, онемевшие от страха, слышали, как те приближаются через апартаменты, все круша на своем пути. Они побежали в зал Совета. Мария-Антуанетта в изнеможении рухнула в кресло; ее дети, принцесса де Ламбаль, госпожа де Турзель и госпожа де Ла Рош-Эймон встали рядом с ней. Оставшиеся верными национальные гвардейцы подтолкнули ее в оконную нишу, поставили впереди столик и сами выстроились вокруг.

В этот момент дверь от жестокого удара разлетелась на куски. Сотня бунтовщиков ворвалась в комнату, размахивая кулаками:

– Долой мадам Вето! Ты мразь! Мы тебя повесим!

Начался парад. Один участник показывал королеве издалека пучок розог, другой размахивал в воздухе виселицей, на которой болталась кукла, выкрикивая: «Марию-Антуанетту на фонарь!» Третий пытался сунуть ей под нос маленькую гильотину с надписью «Народный суд для тиранов!».

Сантер встал рядом со столом и, опираясь на свою большую саблю, давал пояснения, словно экскурсовод:

– Смотрите внимательно, друзья: вот королева! Вот наследник!

Когда последний человек вышел, была половина девятого вечера.

Несмотря на вторжение во дворец, народ так и не добился санкции декретов. Он отомстил оскорблениями и обличениями короля и особенно королевы. Новые песенки, новые памфлеты разлетались, словно мухи, вокруг дворца. Патриотов веселил памфлет, озаглавленный «Жизнь Марии-Антуанетты», обвинявший Австриячку в приверженности всем порокам и совершении всех возможных гнусностей.

Стоило ей выйти в сад, как люди, собравшиеся на террасе Фейянов, начинали кричать: «Смерть! На фонарь!» – и бросали ей список лиц, в порочных связях с которыми ее обвиняли. Ей пришлось отказаться от прогулок. Однажды шайка оголтелых попыталась разбить камнями стекла в окнах ее апартаментов. Ей пришлось перебраться на второй этаж, в комнату дофина.

Париж наполнялся солдатами, вызванными Собранием для участия в праздновании Дня федерации. Все они были преданы революции и ненавидели королевскую власть. Им, радушно встреченным Коммуной, получающим от нее вдоволь провианта и вина, не терпелось показать свое рвение.

Напуганные последние защитники королевской семьи изобретали способы ее спасения. Госпожа де Сталь предложила план бегства, Малуэ – проект побега в Руан и далее в Англию. Король слушал, но не мог принять решение. Лафайет предпринял последнюю попытку, тотчас разбившуюся о слепую ненависть к нему Марии-Антуанетты.

А новости, приходившие с фронта, наполняли сердца патриотов печалью. Армия Люкнера отступала к Лиллю, бельгийцы проявляли враждебность; внутри страны аристократы пытались поднять мятежи в Бретани и Севеннах. В этой критической ситуации Собрание объявило Отечество в опасности и призвало нацию к оружию.

Мария-Антуанетта слушала новости с особым наслаждением. Необходимо было во что бы то ни стало продержаться до прихода иностранных войск. Но получится ли это? Каждый день стены Тюильри сотрясались от проклятий, ружейной пальбы и призывов к расправе, и это казалось ветром, предвестником сильной бури.

Растерянная, лишенная поддержки, королева вела жалкую жизнь среди непрерывных тревог. Госпожа де Ламбаль, верная и в несчастье, осталась рядом с ней, но от нее не было никакой помощи. Из короля, этой впавшей в уныние туши, порой за целый день не удавалось вытянуть ни слова. Только письма от Ферзена приносили ей некоторое утешение. В Брюсселе, где он оставался, несмотря на настойчивые призывы отца вернуться в Швецию, Аксель прилагал все силы для ее спасения.

По мере усиления опасности их переписка ускорялась. Письма, по большей части зашифрованные, перевозились в коробках для печенья и шоколада, пакетах чая, иногда под подкладкой одежды либо шляпы. Обычными почтальонами служили Гогла и Леонар.

Перепуганная Мария-Антуанетта писала Ферзену дважды в день, крича о своем отчаянии. Время поджимало, в любой момент всем им могли перерезать горло. Шайка убийц вокруг них непрерывно увеличивалась. В Париж прибыли шестьсот марсельцев, постоянно горланивших на улицах звавшую к ненависти и резне песню, придававшую бунту смертоносную дерзость.

Наконец усилия Ферзена принесли плоды. Австрия и Пруссия, напуганные развитием революции, заключили соглашение. 25 июля герцог Брауншвейгский издал в Кобленце манифест с угрозами подвергнуть Париж военной расправе и полному разрушению в случае применения малейшего насилия к королю и королеве. 28-го его армия выступила в поход, перешла границу и двинулась на Париж.

Спасены! Спасение шло к ним, как она всегда желала, на острие иностранных штыков. Она непрерывно перечитывала записку Ферзена с сообщением об этом чуде. По-прежнему озабоченный ее безопасностью, он указывал ей на подвал в Лувре, где она могла бы спрятаться в случае опасности. В мыслях она уже видела войска коалиции входящими в сердце Франции. Через несколько дней они будут в Вердене, потом в Шалоне, в Мо… возможно, придется подождать их с месяц…

Увы! Манифест герцога Брауншвейгского, который должен был напугать революционеров, лишь подхлестнул их ярость. На провокацию прусского военачальника народ ответил криками гнева и призывами к мести. Как только содержание наглой прокламации стало известно в Париже, якобинцы созвали свои отряды и выдвинули лозунг: на короля и королеву, призвавших иностранных тиранов себе на помощь! Городские секции вновь потребовали низложения Людовика XVI. Сочтя муниципалитет чересчур умеренным, они образовали повстанческую Коммуну, призванную навязать Собранию волю якобинцев. Марсельцев привели в центр столицы, вооружали федератов; на всех стенах плакаты звали патриотов к восстанию и резне.

И настал день 10 августа, воспоминания о котором раскаленным огнем жгли сердце королевы. Накануне они долго не ложились, ожидая штурма, опасаясь худшего. С полночи все парижские колокола забили в набат, на всех перекрестках трещали барабаны. В теплой ночи звучал топот ног отрядов, направляющихся от предместий к Тюильри.

Они собрались в зале Совета: королевская семья, принцесса де Ламбаль, госпожа де Турзель, министры, генеральный прокурор-синдик департамента Рёдерер и несколько верных слуг. Защищать их готовились двести дворян, девятьсот швейцарцев и несколько рот Национальной гвардии.

Встало солнце, его красный диск поднялся над деревьями, и вместе с ним воздух наполнился шумом.

Мария-Антуанетта повернулась к королю, который рухнул в кресло и, казалось, уже не принадлежал этому миру.

– Месье, – сказала он, тряся его за плечо, – самое время вам показаться. Неужели вы оставите нас погибать здесь? Ну, вставайте! Ваши люди ждут вас. Воодушевите их, подбодрите своим присутствием, возглавьте, при необходимости сядьте на коня и атакуйте этот сброд.

Людовик XVI поднял на жену полные слез глаза и пробормотал несколько бессвязных слов. Наконец, подзаряженный ее энергией, поднялся и, робкий и жалкий, как выпоротый ребенок, подчинился.

Было шесть часов. Он спустился во двор, пухлый, в мятом фиолетовом камзоле, в сбившемся набок парике. Внизу гвардейцы и швейцарцы встретили его криками «Да здравствует король!» и «Долой якобинцев!». Мгновение он смотрел на них своими мутными глазами и пошел дальше, тяжелым шагом, опустив голову, не способный произнести ни слова. Едва он дошел до артиллеристов гвардии, как из толпы, собравшейся перед дворцом, раздалось: «Да здравствует нация! Долой Вето! Долой жирного хряка!» Терраса Фейянов, черная от пик, эхом повторила эти полные ненависти слова. Он в нерешительности остановился и, резко развернувшись, возвратился во дворец под улюлюканье.