Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 64)
Не останавливаясь, не подбирая слова, он продолжал излагать план, который носил в себе столько дней, как будто, закрыв глаза, читал молитву, заученную наизусть. Он взял ее за руки, склонившись к ней, лицом к лицу, пытался навязать свою спасительную волю. Но по мере того, как он говорил, она опускала голову все ниже и ниже.
– Вы молчите? – спросил он обеспокоенно. – Вы не одобряете этот план?
– Он мне представляется неосуществимым, Аксель… Простите меня, но в том положении, в котором мы находимся, лучший способ вытащить нас отсюда – это опять же Вооруженный конгресс, о котором мы уже говорили; но действовать необходимо решительно и быстро. Я не могу поверить в то, что мой брат решил нас бросить окончательно. Когда вы расскажете ему о наших истинных чувствах, его отношение изменится, я уверена…
– Вы так считаете? В таком случае вы слепы. Значит, вы отказываетесь бежать?
– Аксель, – с болью сказала она, – не судите меня строго… Ваш план, очевидно, прекрасен, но, чтобы привести его в действие, необходимо в первую очередь выбраться отсюда, а это невозможно…
– Что вы такое говорите?
– Правду, мой друг: за нами неусыпно следят, дворец окружен целой армией… Я вам не лгу, послушайте…
Сквозь толстые стены до них доносился глухой, но мощный шум войска, которое отдыхает, разговаривает, поет и пьет.
– Это продолжается восемь месяцев, – продолжала королева, – а по ночам у двери наших апартаментов ложится человек. Петион и Лафайет следят за нами, и я вас уверяю, у них есть глаза повсюду. Вот видите… и потом, у нас больше нет денег. Не так давно мы оставались без гроша целую неделю… Бежать морем очень соблазнительно, но разве вы не знаете, что все отплывающие корабли подвергаются досмотру, а путешествующих теперь останавливают в каждой деревне. Кто нам достанет паспорта? Наконец, надо заставить решиться короля, а это будет очень непросто. Он обещал Собранию, что не станет пытаться бежать, и, дабы не нарушить своего слова…
– Но ведь это слово дано под принуждением! – вспылил Ферзен. – Что за неуместная щепетильность! Он должен был подумать, что речь идет о вашей жизни.
– Мне кажется, его это не заботит, так что, предупреждаю вас, вам будет трудно его убедить.
– Когда я его увижу?
– Завтра вечером.
– Так, значит, я должен буду сюда вернуться? – спросил озадаченный Ферзен.
Она привлекла его к себе, вся размягченная от нежности:
– Нет, я оставлю вас здесь, вы мой пленник! Даже не думайте, чтобы выйти из дворца в такой час! Это слишком рискованно; кроме того, рядом со мной вы будете спрятаны наилучшим образом.
От внезапного прилива сильной радости, на которую не смел надеяться, он закрыл глаза. Значит, у них будут целая ночь и целый день, которые они проведут наедине. Тучи, затянувшие небо над ними, на мгновение разошлись. И все эти часы они будут заниматься только друг другом, черпая в ласках забвение жестокого прошлого и мужества, чтобы продолжать бороться.
Он заключил ее в объятия, покорную и уже нетерпеливую. И мало-помалу в милосердной ночи, скрывающей от них близкий момент расставания, их любовь уничтожила вокруг все угрозы и, разорвав тиски времени, дала их хрупкому счастью вкус вечности.
Глава VIII. 20 июня – 10 августа
Все собрались в спальне Марии-Антуанетты, на третьем этаже малой башни Тампля. Прислонившись спиной к двери, муниципальный стражник в шляпе на голове курил трубку. Людовик XVI давал урок географии своему сыну; Мадам Руаяль рисовала за столом, а Мадам Елизавета рядом с ней заштопывала один из светло-коричневых сюртуков с позолоченными пуговицами, которые носил король. Мария-Антуанетта, устроившаяся возле окна в кресле в сине-белую полоску, читала «Тысячу и одну ночь». Эту буржуазную сценку освещало послеполуденное солнце яркого дня конца августа.
Время от времени снизу доносились грубые шутки. Это караульные солдаты играли в карты и чокались за скорое обезглавливание гражданина Капета.
Вдруг Мария-Антуанетта прислушалась. Возникло какое-то жужжание, словно в комнату залетела пчела. Звук постепенно становился четче. Это была песня. Грубая, агрессивная, выкрикиваемая сотней глоток. Теперь она различала слова, которые ассоциировались у нее с худшими моментами ее жизни:
Королева обратилась к камердинеру Клери, который вошел с графином смородиновой воды:
– Кто эти люди?
Клери скривился от отвращения:
– Очевидно, мадам, это добровольцы, записавшиеся в армию на Алтаре Отечества и поющие гимн марсельцев.
Мария-Антуанетта сдержала улыбку и прошептала сама себе:
– Пусть поют, пока есть возможность. Скоро они запоют по-другому.
Она положила книгу на колени и посмотрела в окно; но ее глаза не видели ни гладкого голубого шелка неба с вышитыми на нем розовыми облачками, ни рабочих, возводящих в саду стену, изолирующую башни Тампля и призванную стать еще одним звеном в сковывающей узников цепи.
Последние шесть месяцев, прожитые ею, запечатлелись в памяти серией мрачных и кровавых картин. Где она нашла мужество переносить столько унижений и страданий? Ей казалось, что она летит в пропасть, а все, за что отчаянно пытаются уцепиться ее пальцы, в последний момент ломается или выскользает.
В начале марта 1792 года, решившийся наконец пренебречь советами Кауница, договорившийся с пруссаками и готовый обнажить шпагу, умер Леопольд II, унесенный за сорок восемь часов болезнью внутренних органов. Ему наследовал его сын, Франц II, человек слабый, полностью находящийся под влиянием своих министров; от него ждать нечего.
Несколько дней спустя королевскую фамилию настиг новый удар. На бале-маскараде самый пылкий и самый искренний ее защитник, Густав III, был смертельно ранен выстрелом из пистолета. Он умер 29 марта.
Эта «эпидемия коронованных голов» ободрила якобинцев. Они осмелели и снова заговорили о том, что следует потребовать от Собрания низложить короля. Что же касается королевы, выбор был широкий: выслать ее в Австрию, заточить в монастырь или отдать под суд.
Под давлением якобинцев правительство фейянов вскоре оказалось вынуждено уйти в отставку и уступить место жирондистскому кабинету, куда вошли Ролан, Клавьер и Дюмурье, ставший министром иностранных дел. Тиски вокруг трона понемногу сжимались. Оскорбления в адрес Марии-Антуанетты усилились.
На празднике, устроенном в честь швейцарцев из полка Шатовьё, которые после восстания в Нанси были приговорены к каторге, патриоты чествовали как триумфаторов этих наконец-то освобожденных жертв контрреволюции. На следующий день «Народный оратор» напечатал: «Надо залить раскаленным свинцом сиськи Марии-Антуанетты», а «Папаша Дюшен» восклицал: «Б…! Какая же радость, какое счастье видеть, как она бесилась в этот славный день!.. Потому что она выла, как тигрица на цепи, из-за того, что не может пить нашу кровь… Мои славные санкюлоты… вашу мать; точите пики, чтобы прикончить аристократов, если они посмеют рыпнуться…»
Но жирондисты хотели начать войну с Австрией и в конце концов все-таки навязали свою волю Собранию, вопреки Робеспьеру, предсказывавшему разгром, если позволить королю и его министрам руководить делом. 20 апреля 1792 года Людовик XVI объявил войну королю Богемии и Венгрии. Мария-Антуанетта в глубине души радовалась этому. Лишь бы только эмигранты сидели тихо, а уж эта война, которую она столь сильно желала, пойдет ей только на пользу. При первом же ружейном выстреле это сборище голодранцев разбежится, как кролики. В этой приятной уверенности ее еще больше укреплял тот факт, что она сумела отправить Мерси зашифрованное письмо с изложением плана кампании, разработанного в Совете министров. Теперь ее очередь подставлять ножку патриотам.
Боевые действия оказались неудачными для революционных армий, плохо организованных и лишенных командования из-за дезертирства офицеров-дворян. В первом серьезном бою войска Теобальда Дийона и Бирона, наступавшие в Нидерландах, были обращены в бегство, а австрийцы оккупировали Кьеврен. Северная граница была открыта.
Робеспьер торжествовал. Парижане, уже представляя себе вражеские передовые разъезды у городских ворот, от испуга набросились на короля, на его министров и особенно на королеву. Лафайет, опасавшийся, что чернь в своей ненависти дойдет в отношении королевской семьи до крайностей, предложил двору взять его под свое покровительство и увезти в Компьень, в его армию. Но Мария-Антуанетта повернулась к предателю спиной, предпочитая умереть, нежели быть спасенной человеком, всегда появлявшимся возле нее в моменты бедствий.
Тем временем Собрание, намеревавшееся принять декрет о высылке не присягнувших священников, озаботилось организацией отпора австрийцам, заканчивавшим сосредоточение своих войск перед тем, как продолжить наступление. 8 июня оно декретировало создание под Парижем военного лагеря на двадцать тысяч человек. Людовика XVI, чья Конституционная гвардия была расформирована за несколько недель до того, встревожила данная инициатива, означавшая перманентную угрозу для него и его близких.
Побуждаемый королевой, он решил действовать. 13 июня он отправил в отставку министров-жирондистов. Видя приближение грозы, Дюмурье, прежде чем отправиться в порученную ему армию, умолял Людовика XVI одобрить декреты; напрасно он на коленях заклинал Марию-Антуанетту позволить ему спасти ее. Королевская чета отвергла авансы этого честолюбивого и подозрительного человека, как отвергла помощь Лафайета и заместителя командира Конституционной гвардии, господина д’Эрвильи, обещавшего во главе тысячи восьмисот бойцов разогнать Собрание, как стаю воробьев.