Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 54)
– А когда вы перетянете на свою сторону армию, когда будете уверены, что парижане не шевельнутся, тогда вы, со всем двором, покинете Париж, но не убегая и, главное, не призывая себе на помощь иностранные войска, а среди бела дня, свободно, предупредив Собрание и под охраной Национальной гвардии. Вы удалитесь в Фонтенбло, а оттуда, избавившись от всякого принуждения, король сможет сообщить стране свою волю и созвать новые Генеральные штаты. Агенты, которых вы разошлете во все провинции, газеты, которые вы купите, подготовят общественное мнение. И это слишком могущественное и слишком популярное Собрание, находящееся в руках одержимых, вы замените другим, составленным из людей без состояния и без талантов. В этот момент вы примените Конституцию в полную силу, и народ осознает неудобства, которые она несет. Он на собственных страданиях поймет свою ошибку и сам станет желать изменения режима. Тогда настанет час вашего реванша и вашего триумфа, мадам, потому что это вы по собственной воле предоставите ему те свободы, которые он хотел вырвать у вас силой и которыми так плохо распорядился…
Мария-Антуанетта смотрела на него. Он говорил, помогая себе резкой жестикуляцией, подняв голову к небу, на которое его голос, казалось, поднимался по золотой лестнице. Мало-помалу он перестал казаться ей уродливым и неловким, перед ней действительно стоял вдохновенный, ясно мыслящий гений, который, доминируя в этой революции, управлял людьми и событиями, распоряжался будущим, словно послушной его звучным командам армией.
– Господин де Мирабо, – сказала она, – мне действительно жаль, что король не присутствовал при нашей беседе, вы меня убедили… Думаю, вы правы, спасение короны в предложенном вами плане.
Она была совершенно искренна.
– Если вы будете следовать моим советам, мадам, я вас спасу, ничто меня не остановит, я скорее погибну, чем нарушу свои обещания.
– Благодарю вас, – произнесла она, взволнованная сильнее, чем хотела бы показать. – Однако вам придется подать мне ваш план в письменном виде, чтобы я представила его королю… Наше соглашение заключено, я рассчитываю на вас, как вы можете рассчитывать на меня…
Он остановил на ней тяжелый взгляд, в котором читалось нечто вроде смутного желания.
– Мадам, я действительно мучился бы угрызениями совести из-за того, что причинил вам в прошлом неприятности, если бы не был уверен, что поспособствую вашему счастью… А теперь я должен удалиться… Но прежде осмелюсь вам напомнить, что ваша августейшая матушка никогда не отпускала никого из своих подданных, не дам им руку для поцелуя…
Она протянула руку. Он склонился над ней; она почувствовала его горячее дыхание на своих пальцах и легкое прикосновение дрожащих губ, отчего по ее коже пробежали мурашки.
Он выпрямился. Его лицо преобразилось от уверенности в триумфе.
– Мадам, – заявил он, – монархия спасена!
Глава V. Бегство
Двор ненадолго поверил в то, что праздник Федерации, устроенный в честь годовщины взятия Бастилии, успокоил разгоряченные умы и восстановил единство страны. 14 июля 1790 года, среди трехсот тысяч обезумевших от энтузиазма зрителей, в присутствии представителей королевства и делегаций от всех соединений Национальной гвардии, король поклялся в верности нации и закону. Когда он давал клятву перед алтарем, где служил Талейран, епископ Отэнский, которому помогали триста священников, опоясанных трехцветными шарфами, его приветствовал гром приветствий. А когда Мария-Антуанетта представила толпе дофина, которого закутала в шаль, чтобы защитить от проливного дождя, собравшиеся присоединили ее имя к имени Людовика XVI: «Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует дофин!»
Казалось, люди разных классов ощущают себя братьями. Но по городу пошла гулять песенка, легкая, угрожающая, наэлектризованная июльской жарой:
Королевская семья не воспользовалась этой короткой передышкой, а удалилась в Сен-Клу. Казалось, она поражена полным бессилием. Людовик XVI не мог решиться последовать советам Мирабо. Он спрашивал мнение у всех, но не следовал ничьему. Трибун возмущался этими уловками и инертностью.
– Трусы! Коронованные бараны! – в отчаянии кричал он. – Дом, в котором они спят, может сгореть дотла, а они даже не проснутся.
Мария-Антуанетта вновь стала с настороженностью относиться к этому человеку, который время от времени продолжал выступать в Собрании с резкими выпадами против короны. Без блеска и магнетизма голоса Мирабо, превращавшего предположения в уверенность, а сомнения в веру, его план казался теперь сложным и авантюрным. Не зная, на что решиться, она приходила к выводу, что время и терпение решат все проблемы.
Но опасность, которую она пыталась игнорировать, вокруг нее становилась острее. Вернувшийся из Лондона герцог Орлеанский, пользуясь своим влиянием, с удвоенной ненавистью возобновил нападки на нее. Стало понятно, что именно через королеву трон уязвим, поэтому газеты, памфлеты и карикатуры вновь взялись за нее. Эксплуатировались совершенные ею ошибки, ее траты, ее избыточные милости фаворитам, ее надменность и враждебность реформам. Свою лепту в эту адскую кухню внесла вызванная из Англии госпожа де Ламотт.
В самом ее окружении подумывали избавиться от нее. Конституционалисты уговаривали ее покинуть Францию до момента принятия Конституции. Дюпон дю Тертр, хранитель печатей, предлагал более простое решение: устроить суд над ней; пришедший к ней на помощь Лафайет предложил развод по причине супружеской измены. Некоторые склонялись к еще более надежному способу: убийству.
Пока король оставался пассивным, народ становился хозяином улицы. Якобинский клуб натравливал его, точно охотничьего пса, на Собрание и правительство. Погромы и бунты следовали один за другим.
Тогда перепуганные королевские тетки решили бежать из Парижа и укрыться в Риме. Выехав 19 февраля 1790 года, они были арестованы в Арне-ле-Дюк и смогли продолжить путешествие лишь после принятия Собранием по инициативе Мирабо специального декрета.
Через несколько дней после этого разнесся слух, будто король приказал отремонтировать донжон Венсеннского замка, чтобы превратить его, по словам одних, в новую Бастилию, а по мнению других, чтобы оттуда бежать по подземному ходу в направлении границы. Все рабочие Сент-Антуанского предместья поспешили в Венсенн, полные решимости снести донжон. Лафайет и Национальная гвардия последовали за ними и разогнали этих любителей пик и кирок. Тем временем триста вооруженных дворян явились в Тюильри, полные решимости защитить короля от гнева народа и, при необходимости, помочь его бегству.
Извещенный об этой манифестации, Лафайет примчался во главе своих войск, оцепил дворец и приказал разоружить этих «рыцарей кинжала», которым пришлось покидать Тюильри между двух рядов национальных гвардейцев, чье хорошее настроение не избавило королевских защитников ни от насмешек, ни даже от пинков пониже спины.
Это оскорбление, нанесенное дворянам из его окружения, стряхнуло апатию с Людовика XVI, который наконец решился начать осуществлять план Мирабо. Взяв ведение переговоров на себя, Мария-Антуанетта вошла в контакт с губернатором Меца маркизом де Буйе, чьи верные полки могли обеспечить успех предприятия. Было решено, что король уедет в Компьень под защиту войск де Буйе, а оттуда обратится к французам с воззванием, в котором дезавуирует Конституцию и призовет народ примкнуть к нему.
Но 2 апреля умер Мирабо. Он ушел из жизни в тот самый момент, когда двор как нельзя больше нуждался в его советах, указаниях, его энергии в столь рискованной и деликатной авантюре. Похоже, ни Людовик XVI, ни Мария-Антуанеттаа так до конца и не осознали тяжесть этой потери. Но скоро они ее почувствуют…
С отчаянием в душе и со слезами на глазах, Людовик XVI был вынужден санкционировать гражданское устройство духовенства и декреты, обязывающие епископов и священников давать присягу на верность нации; однако в своей часовне он оставил священников, отказавшихся присягать. Приближалась Пасха, он решил не принимать причастия от конституционного кюре в Сен-Жермен-л’Оксеруа, своем приходе, а отправиться за этим в Сен-Клу.
Народ недобро посматривал на короля, который должен был подавать пример подчинения закону, но первый же его нарушал. 17 апреля один национальный гвардеец предупредил Клуб кордельеров, что этим утром мессу в дворцовой часовне служил неприсягнувший священник, кардинал де Монморанси.
Клуб тут же поднял свои войска и выпустил прокламацию, опубликованную в «Друге народа» и «Парижской революции», национальные гвардейцы и безработные собрались вокруг Тюильри, полные решимости в очередной раз преподать урок своему суверену.
Именно этот день Людовик XVI и Мария-Антуанетта выбрали для переезда в Сен-Клу. В 11 часов они вместе с детьми, Мадам Елизаветой и госпожой де Турзель заняли места в карете.
Появление экипажа было встречено яростным воплем. В воздухе носился слух о бегстве, все знали, что король готов, следуя примеру своих тетушек, бежать за границу.
– Они не уедут! Шиш вам! Друзья, остановите их!